Благодарность Учителю

Я закры­ваю гла­за и вижу эту лет­нюю ночь почти сорок лет назад. Где-то меж­ду Исакла­ми и Камыш­лой, рядом с забро­шен­ной тур­ба­зой. Мы идем по Соку. Сок течет по Куй­бы­шев­ской обла­сти в СССР. Пет­ро­вич — моло­дой и страст­ный пре­под в педе, в похо­де — неоспо­ри­мо глав­ный по опы­ту и годам, но сей­час уже ночь, все мед­лен­но тянут из кру­жек чай, похру­сты­вая поду­шеч­ка­ми. И спо­рят. Точ­нее, спо­рят двое — Пет­ро­вич и папа. Осталь­ные слу­ша­ют или дела­ют вид, ино­гда встав­ляя ненуж­но-умные заме­ча­ния. Тогда они меня зли­ли, а сей­час бы толь­ко и слу­шал эти стих­шие голо­са. Спо­рят, конеч­но, о веч­ном. Пет­ро­вич — страст­но и жар­ко, баг­ро­вые отсве­ты кост­ра при­да­ют убе­ди­тель­но­сти его аргу­мен­там, папа — ред­ко и отстра­нен­но, как бы нехо­тя раз­би­вая логи­кой эмо­ци­о­наль­ные дово­ды Тар­су­ко­ва. Я отки­ды­ва­юсь на спи­ну и вижу звезд­ное небо, такое неве­ро­ят­ное, каким оно быва­ет в лето юно­сти. Голо­са спор­щи­ков тают в небе быст­рее све­та кост­ра сре­ди звезд. Сам не зна­ешь о том, что счаст­лив и от это­го сча­стье еще силь­ней. Не надо мне тут откры­вать гла­за, но я делаю это. И вот, я в хра­ме. Пет­ро­ви­ча отпе­ва­ют.

Про­ща­ясь, при­ка­са­юсь к его руке. Что толь­ко она не сжи­ма­ла за эти годы! Конеч­но, вес­ло. Похо­ды были его жиз­нью. Даже самая корот­кая вылаз­ка на Сок, где Пет­ро­вич бывал уже сто раз — неза­бы­ва­е­мое путе­ше­ствие. Малень­кое палом­ни­че­ство в при­ро­ду, к кост­ру посре­ди бес­край­ней сте­пи. К спо­ру о веч­ном, летя­щем к небу с искра­ми кост­ра. Конеч­но, кни­гу. Он был чело­ве­ком сло­ва, бук­вы, кни­ги. Исто­вым жре­цом сокро­вен­но­го тай­но­го зна­ка, вели­ко­го рус­ско­го сло­ва. Ино­гда, даже слиш­ком исто­вым. Его любовь к лите­ра­ту­ре, рань­ше мне каза­лась одер­жи­мо­стью, на гра­ни безу­мия. Но теперь я пони­маю, что в нача­ле было Сло­во. Это Пет­ро­вич знал хоро­шо и всем, кому смог, ска­зал. Мно­го слов изна­чаль­ных. Дра­го­цен­ную рос­сыпь. Конеч­но, фото­ап­па­рат. В те поры, когда печа­та­ли дома чб, он был страст­ным фото­лю­би­те­лем, тра­тя­щим скром­ные учи­тель­ские день­ги на слай­до­вую плен­ку ORWO. Чтоб потом, через пол­го­да после похо­да, собрать всех в ком­на­те, где сте­ны были из книг, и пока­зать несколь­ко кад­ров, кото­рые я могу вспом­нить до сих пор. Конеч­но, круж­ку или ста­кан. Чай и крас­ное вино. Ну то есть кисе­ля в похо­де он тоже мог выпить, но креп­кий хоро­ший чай — это был риту­ал любо­го похо­да и каж­дых гостей. И пил он пре­крас­но. Зажи­га­ясь ост­ро­уми­ем и обхо­ди­тель­но­стью, вдох­нов­ля­ясь вином, пья­нея в воз­вы­шен­ном смыс­ле, пере­хо­дил на сти­хи. Хотя для сти­хов ему не надо было ниче­го. Это не совсем про сти­хи, но пер­вой книж­кой, кото­рую я при­нес от Тар­су­ко­ва, и кото­рая оста­ет­ся со мною всю жизнь была Исэ Моно­га­та­ри в вели­ком пере­во­де Конра­да. Силь­но помо­гал он людям рас­ши­рить взгляд на мир.

И мне повез­ло, я знал очень раз­но­го Вла­ди­ми­ра Пет­ро­ви­ча Тар­су­ко­ва. Дру­га, отца, сына, роке­ра, гур­ма­на, шах­ма­ти­ста, чита­те­ля, фото­гра­фа, кино­ма­на. И пер­вым был Пет­ро­вич-пре­под, хотя у меня лич­но он не про­вел ни уро­ка. Иро­ния жиз­ни: счи­тать одним из глав­ных ее учи­те­лей, чело­ве­ка, кото­рый не вел у тебя уро­ков нико­гда. Но вёл рядом.

Почти сорок лет назад (это при­пев), он при­шел в 26‑ю шко­лу, читать лите­ра­ту­ру в стар­ших клас­сах. У нас он не вел, но хип­пу­ю­щие вось­ми­класс­ни­ки сра­зу же сооб­щи­ли, что новый по лит-ре зна­ет Аква­ри­ум и спо­рит про Досто­ев­ско­го. Да и при­чес­ка у ново­го учи­те­ля лите­ра­ту­ры была такой, что все хипа­ны шко­лы сра­зу поня­ли — наш. А я уже это знал — с Пет­ро­ви­чем были зна­ко­мы мои роди­те­ли и нача­ло наше­го обще­ния сов­па­ло с вре­ме­нем, когда ты откры­ва­ешь для себя взрос­лый мир. Уже по-взрос­ло­му, как тебе кажет­ся.

Поэто­му наше обще­ние нача­лось по доро­ге в Буки­нист. Это был очень взрос­лый мага­зин. Один из важ­ней­ших источ­ни­ков инфор­ма­ции о мире не вхо­дя­щем в офи­ци­аль­но-совет­ский. От чеш­ско­го жур­на­ла Мотор ревю до ПСС ФМД и доре­во­лю­ци­он­ных откры­ток с «ню». Ну, почти, ню. Пет­ро­ви­ча в этом чудес­ном кро­шеч­ном мир­ке инте­ре­со­ва­ли тогда вся­кие Эйхен­ба­у­мы, Лот­ма­ны и Бах­ти­ны. Я таких фами­лий в те поры не знал и доволь­ство­вал­ся про­смот­ром жур­на­лов. На самом деле, Буки­нист про­сто был общим пунк­том в нашем пути. Я шел домой, а Пет­ро­вич — к роди­те­лям в сосед­ний двор, но мне, конеч­но, льсти­ло, что из все­го оби­лия мага­зи­нов по доро­ге мы с Тар­су­ко­вым ходим в один и тот же. Я б и сей­час ходил, вот толь­ко Буки­ни­стов в Сама­ре не оста­лось. А тогда по пути от шко­лы мы с ним обыч­но гово­ри­ли про объ­ек­ти­вы и фото­гра­фию. Я сни­мал одно­класс­ни­ков на Зенит, но уже отли­чал фени­дон от мето­ла, а Пет­ро­вич меч­тал о хоро­шем длин­но­фо­кус­ни­ке и шири­ке, Киев хотел на широ­кую плен­ку, поэто­му мне при­хо­ди­лось боль­ше кивать и ста­рать­ся не пока­зать сво­е­го про­фан­ства, но Пет­ро­вич… Пони­мал ли он, что я мало что пони­маю? Или само­заб­вен­но рас­ска­зы­вал себе о сво­ем увле­че­нии? Или его увле­чен­ность и зажгла меня, я начал сни­мать. Не бог весть как, но Пет­ро­вич, конеч­но, все знал заго­дя. Ему же было почти сорок лет тогда…

В гости к нему я попал в те же поры. В малень­кую хру­щёв­ку рядом с Домом Моло­де­жи, где он сде­лал пол­ки сво­и­ми рука­ми на все четы­ре сте­ны, от пола до потол­ка. Он жил за сте­на­ми из книг. А жур­на­лы скла­ды­ва­лись стоп­ка­ми в кори­до­рах и как бы тес­ни­лись перед вхо­дом. Сплош­ные ряды кореш­ков раз­би­ва­лись толь­ко окна­ми порт­ре­тов — фото­гра­фии и гра­фи­ка Все­во­ло­да Рух­ма­ле­ва. Со Все­во­ло­дом я позна­ком­люсь вско­ре в этой же ком­на­те. Мало кто зна­ет, но имен­но Пет­ро­вич, выта­щил Все­во­ло­да — фак­ти­че­ски заста­вил его сде­лать первую выстав­ку. В очень стран­ном месте — Окруж­ном Доме Офи­це­ров. Пом­ню, как мы ее раз­ве­ши­ва­ли, а потом когда все пове­си­ли, выдох­ну­ли ото­шли и посмот­ре­ли на всё в целом, то всех про­ня­ло. Не катар­сис — глу­пое сло­во, но чув­ство не когда ты смот­ришь на кар­ти­ны, а кар­ти­ны раз­гля­ды­ва­ют тебя.

Катар­сис был, когда я взял у Пет­ро­ви­ча послу­шать музы­ки. Тогда, почти сорок лет назад, я знал толь­ко Beatles, Дип Парпл и Эри­ка Клэп­то­на, а вокруг были Форум и Вера­сы. Но тут для меня открыл­ся ящик Пан­до­ры. Слож­но най­ти сло­ва, чтоб опи­сать чув­ства очень моло­до­го чело­ве­ка, кото­рый в кон­це XX века впер­вые в жиз­ни слу­ша­ет ночью «Ночь в Опе­ре», груп­пы Queen. Имен­но, что катар­сис. А еще взял послу­шать Trilogy ELP и это ока­за­лось испы­та­ние в чем-то посе­рьез­ней. Я мно­го поз­же понял, что про­изо­шло — я услы­шал и полю­бил это тре­тье тече­ние — попыт­ку создать новую вели­кую музы­ку соеди­няя клас­си­ку, рок и джаз. И это тоже, ско­рее все­го, про­сто слу­чай­ность. Но потря­се­ние, кото­рое про­ис­хо­дит с чело­ве­ком, про­сто нажав­шим кла­ви­шу «пуск» на маг­ни­то­фоне «Коме­та» было одним из самых силь­ных в жиз­ни. И тут бы надо уже напи­сать, чему меня научил Пет­ро­вич. Но я, прав­да, не знаю точ­но­го отве­та. Слиш­ком мно­го­му, что­бы отве­тить сра­зу. Но мож­но закрыть гла­за и вер­нуть­ся в ту самую ночь у оди­но­ко­го кост­ра в сте­пи, и спро­сить его само­го. А потом допить чай и пой­ти уже спать, пото­му что зав­тра надо порань­ше встать, чтоб иску­пать­ся с утра, пока совсем тихо и день еще не начал­ся…

Пер­вым делом, я поду­мал: что бы ска­зал Пет­ро­вич, про­чи­тав этот текст? Про­бур­чал с иро­ни­ей в усы: что-то ты батень­ка, загнул, и блес­нул бы лука­во гла­за­ми из-под кры­ла сво­ей чел­ки. Конеч­но, загнул, а ты что хотел? А ведь сколь­ко еще важ­но­го о чем не успел напи­сать! И пер­вый куй­бы­шев­ский кинок­луб, и тыся­чи самых раз­ных уче­ни­ков, каж­дый из кото­рых мог бы напи­сать такую же, но свою бла­го­дар­ность, и моя бла­го­дар­ность за то, что почти сорок лет назад позвал меня с собой в самый пер­вый поход. Конеч­но, идем, Вла­ди­мир Пет­ро­вич! В пер­вый и веч­ный.