Тренды и бренды и «платья из ситца»…

Мигра­ции – один из наи­бо­лее важ­ных фак­то­ров фор­ми­ро­ва­ния гео­гра­фи­че­ско­го обра­за тер­ри­то­рии, пото­му что в ходе них про­ис­хо­дит пере­нос опре­де­лен­ных про­стран­ствен­ных пред­став­ле­ний на новую тер­ри­то­рию, на кото­рой «приш­лые» пред­став­ле­ния стал­ки­ва­ют­ся с автох­тон­ны­ми. Кто побе­дит в этом столк­но­ве­нии, тот и сочи­нит «бренд». И еще очень важ­но, какая соци­аль­ная или кор­по­ра­тив­ная груп­па – худож­ник, писа­тель или СМИ – будет высту­пать актив­ным про­вод­ни­ком кон­крет­но­го гео­гра­фи­че­ско­го обра­за.

Для гео­гра­фи­че­ско­го обра­за харак­тер­ны неслож­ная струк­ту­ра, исполь­зо­ва­ние сте­рео­ти­пов, куль­тур­ных ланд­шаф­тов. Таким общим сте­рео­ти­пом для Сама­ры явил­ся образ «Сама­ры купе­че­ской», став­ший одним из брен­дов горо­да. Пока я спе­ци­аль­но не заня­лась исто­ри­ей самар­ско­го мещан­ско­го сосло­вия, меня осо­бен­но и не вол­но­ва­ла незыб­ле­мость купе­че­ской куль­тур­ной доми­нан­ты.

Но, по под­сче­там пер­вой Все­об­щей пере­пи­си насе­ле­ния, про­во­див­шей­ся в 1897 году, обна­ру­жи­ва­ем, что из 89 999 чело­век, про­жи­вав­ших в Сама­ре, 39 254 были меща­на­ми и 39 825 – кре­стья­на­ми. Полу­ча­ет­ся, что 10 920 чело­век горо­жан при­над­ле­жа­ли к осталь­ным сосло­ви­ям. Купе­че­ское сосло­вие Сама­ры на пике сво­ей чис­лен­но­сти в 1902 году состав­ля­ло 1 076 чело­век обо­е­го пола.

На рубе­же XIX – XX веков самар­ское купе­че­ство пред­став­ля­ло собой неболь­шую, но обла­да­ю­щую огром­ным вли­я­ни­ем на эко­но­ми­че­ское раз­ви­тие губер­нии груп­пу. Круп­ные пред­при­ни­ма­те­ли, добив­ши­е­ся успе­хов, тра­ти­ли боль­шие сум­мы денег на обще­ствен­ные дела, зани­ма­лись бла­го­тво­ри­тель­но­стью и меце­нат­ством. Полу­ча­ет­ся, что грюн­дер­ский успех – важ­ный фак­тор для мен­та­ли­те­та наше­го горо­да, пото­му что самое боль­шое город­ское сосло­вие, мещан­ство, абсо­лют­но исклю­че­но из гео­гра­фи­че­ско­го обра­за горо­да. Забы­то. Не озву­че­но. Нет его сле­дов ни в куль­тур­ной мифо­ло­гии, ни в куль­тур­ном ланд­шаф­те горо­да.

Поче­му исчез­ло, ока­за­лось стер­тым из исто­ри­че­ской памя­ти горо­жан их мещан­ское про­шлое? Виной ли тому гло­баль­ный анти­ме­щан­ский ком­плекс рус­ской куль­ту­ры? Или город неиз­быв­но пред­по­чи­та­ет «при­шель­цев», уме­ю­щих ско­ло­тить капи­тал и постро­ить свой особ­няк на самом вожде­лен­ном месте город­ской тер­ри­то­рии? Город неиз­быв­но при­вет­ству­ет нуво­риш­ские тек­сты пове­де­ния? Ока­зы­ва­ет­ся оча­ро­ван­ным лихи­ми эки­па­жа­ми Сан­д­ры Кур­ли­ной, не нахо­дя в них ана­ло­гий с обра­зом парве­ню? И, с дру­гой сто­ро­ны, как ман­курт, не пом­ня­щий род­ства, не скор­бит над состо­я­ни­ем Кух­ми­стер­ской, Хораль­ной сина­го­ги, Ста­ро­об­ряд­че­ской церк­ви…

Исто­ри­че­ская память стер­та вол­на­ми мигран­тов, посто­ян­но попол­ня­ю­щих город. А как там ста­ро­жи­лы? Потом­ки тех, кто был вне­сен в «Обы­ва­тель­скую кни­гу» Сама­ры? Не жал­ко про­шло­го?

Мне вот ста­ло ужас­но жал­ко мой объ­ект иссле­до­ва­ния – самар­ских мещан, по кото­рым так осно­ва­тель­но про­шел каток исто­рии. И мне осо­бен­но их жал­ко пото­му, что я сама про­ис­хо­жу из самар­ско­го мещан­ства. И моя мама вырос­ла в мещан­ском доме, ныне сне­сен­ном. Маму по-преж­не­му, как маг­ни­том, при­тя­ги­ва­ет Кры­тый рынок, улоч­ки и домиш­ки исто­ри­че­ско­го цен­тра. И она, гру­жен­ная сет­ка­ми, все­гда при­го­ва­ри­ва­ет: «Я – как Пиня!». Пото­му что это воро­ча­ет­ся в ней, не может успо­ко­ить­ся, нашеп­ты­ва­ет что-то ее мещан­ская память:

«Дочь попро­си­ла опи­сать дом, где я жила с рож­де­ния до 16 лет. Он нахо­дил­ся в ста­рой части Сама­ры, на углу улиц Рабо­чей и Бра­тьев Коро­сте­ле­вых. Двух­этаж­ный дом, пер­вый этаж камен­ный, вто­рой дере­вян­ный, и, как во мно­гих домах на этой ули­це, дере­вян­ная лест­ни­ца вела на вто­рой этаж сна­ру­жи зда­ния.

Квар­тир­ки малень­кие, но и те в 20‑е, 30‑е годы уплот­ня­ли. Нам повез­ло, и в ото­бран­ную у нас ком­на­ту посе­ли­ли очень хоро­шую сосед­ку, Марию Ива­нов­ну Лео­но­ву, она рабо­та­ла маши­нист­кой в Гор­плане и посе­ли­лась у нас со сво­им граж­дан­ским мужем, Миха­и­лом Ива­но­ви­чем, или про­сто дядей Мишей. Осталь­ные две ком­на­ты при­над­ле­жа­ли нашей семье, в одной, той, что была поболь­ше, жили мама, папа, я и моя бабу­ля. Сей­час вспо­ми­наю все это и думаю, что пони­маю, поче­му мой папа, учи­тель, интел­лек­ту­ал, про­бо­вал себя и на лите­ра­тур­ном попри­ще, пери­о­ди­че­ски сбе­гал, при­сы­лая на сле­ду­ю­щий день теле­грам­му: ” Нуля, (это моя мама), я в Крас­но­дар­ской обла­сти, ста­ни­ца Дин­ская, люб­лю, целую, Гога ( т.е. Геор­гий)”. И мы с мамой мча­лись за ним туда, но это уже не про дом.

Во вто­рой, про­ход­ной ком­на­те, жила сест­ра мамы с мужем. Кух­ня была малень­кая с боль­шой рус­ской печ­кой, в кото­рой моя бабу­ля и тетя Маня пек­ли неве­ро­ят­но вкус­ные пиро­ги и гото­ви­ли раз­ную вкус­ня­ти­ну. В углу как-то уме­сти­ли боль­шой квад­рат­ный стол с кра­си­вы­ми рез­ны­ми нож­ка­ми, на кото­рый вре­мя от вре­ме­ни укла­ды­ва­ли меня на боль­шую мяг­кую подуш­ку, и док­тор мне делал уко­лы пени­цил­ли­на, т. к. проф. Кавец­кий диа­гно­сти­ро­вал у меня пие­ло­не­фрит.

В кухне висел кра­си­вый бле­стя­щий умы­валь­ник (из удобств был толь­ко газ), сто­ял кра­си­вый (как я теперь пони­маю) буфет. Сво­бод­но­го про­стран­ства не было, поэто­му все дела­ли по оче­ре­ди, мир­но, без кон­флик­тов. Даль­ше – холод­ные сени. В них сто­я­ло вед­ро для всех, что­бы не бегать в туа­лет, кото­рый нахо­дил­ся в самом кон­це наше­го дво­ра, и на кото­ром я, сжав­шись в комок, пере­жи­ва­ла те страш­ные мину­ты, когда к маме при­ез­жа­ла «ско­рая», а бабу­ля в самые отча­ян­ные мгно­ве­ния гово­ри­ла: «Ленок, мама уми­ра­ет!».

В сенях был еще и погреб, кото­ро­го я очень боя­лась, т. к. задол­го до мое­го появ­ле­ния дедуш­ка Сере­жа нады­шал­ся там каки­ми-то газа­ми и вско­ре умер. Двор был нашим про­стран­ством, про­стран­ством дво­ро­вых дев­чо­нок и маль­чи­шек. Мы игра­ли в прят­ки, «каза­ков-раз­бой­ни­ков», «Кон­да­лы? – Ско­ва­ны!». Там было где спря­тать­ся!

В глу­бине дво­ра сто­я­ла само­дель­ная, сде­лан­ная из фане­ры, душе­вая кабин­ка. Мно­го кустов, каких-то толь­ко нам извест­ных месте­чек. У жите­лей всех квар­тир были свои места во дво­ре на лет­ний пери­од: бабу­ля вари­ла варе­нье, и мы люби­ли выпра­ши­вать пен­ки и нама­зы­вать их на души­стый хлеб. А бабу­ля сиде­ла гор­дая и кра­си­вая око­ло сво­их тази­ков и не очень щед­ро дели­лась с нашей ком­па­ни­ей, так как была эко­ном­ным чело­ве­ком.

Я люби­ла, когда в нашу малень­кую квар­ти­ру при­хо­ди­ли бабу­ли­ны бра­тья и сест­ры, накры­вал­ся стол с пиро­га­ми, а потом дол­гое чае­пи­тие с само­ва­ром на сто­ле, и я засы­па­ла под тихий говор за сто­лом. Он меня неж­но уба­ю­ки­вал. Сосе­ди все жили мир­но! В дет­стве она была тол­стуш­кой с неве­ро­ят­но кра­си­вы­ми зеле­ны­ми гла­за­ми. У меня есть фото­гра­фия, на кото­рой мы сидим с ней на кры­леч­ке, апрель был в тот год холод­ным, мы сидим заку­тан­ные и меч­та­ем о кос­мо­се, т.к. это было 12 апре­ля 1961 года. Мари­на была на 5 лет моло­же меня, но мы не заме­ча­ли раз­ни­цу в воз­расте. Потом мы разъ­е­ха­лись по “хру­щев­кам”. Мари­на пре­вра­ти­лась в кра­си­вую жен­щи­ну, обла­дав­шую изыс­кан­ным сти­лем. Как горь­ко, что о ней при­хо­дит­ся писать в про­шед­шем вре­ме­ни. Пока все. Дочу­ра, я с зада­чей спра­ви­лась?».

В Госу­дар­ствен­ном архи­ве Самар­ской обла­сти сохра­нил­ся уни­каль­ный даже в мас­шта­бах Рос­сии фонд Мещан­ской упра­вы, в кото­ром собра­ны все дела, свя­зан­ные с повсе­днев­ной жиз­нью самар­ских мещан. Уни­ка­лен он осо­бен­ной мен­таль­но­стью имен­но жите­лей Сама­ры. Ни в Сара­то­ве, ни в Сим­бир­ске, ни в Москве, ни в уезд­ных горо­дах Мос­ков­ской губер­нии я не обна­ру­жи­ла ниче­го подоб­но­го.

В осталь­ных горо­дах импе­рии все вза­и­мо­от­но­ше­ния мещан с вла­стью были фор­ма­ли­зо­ва­ны. В Сама­ре – мещане «сту­ча­лись в две­ри» к вла­сти, начи­ная тут же все ей рас­ска­зы­вать, дове­ри­тель­но, как на духу, о сво­ей лич­ной жиз­ни! Ника­ких «тор­мо­зов»: «Мило­сти­вый Госу­дарь Ника­нор Семе­но­вич! Пер­вым дол­гом поздрав­ляю Вас с тор­же­ствен­ным празд­ни­ком – Рож­де­ством Хри­сто­вым – желаю в оный насла­дить­ся всех благ…» или «Мило­сти­вый Госу­дарь! Ника­нор Семе­но­вич! При­шла пора неме­длин­но­сти на пере­сыл­ку госу­дар­ствен­ных пода­тей, да и прав­да ныне так дол­го про­мед­лил, в прод­чем была тому при­чи­на. У нас по дому в семей­стве небла­го­по­луч­но к боль­шо­му при­скор­бию… Почтен­ная наша маминь­ка поки­ну­ла нас и оста­ви­ла навеч­но, отой­дя в Буду­щий мир 25 декаб­ря. Но сколь­ко ни гру­сти не воз­вра­тим этот путь для каж­до­го. Итак, Мило­сти­вый Госу­дарь Ника­нор Семе­но­вич, Все­по­кор­ней­шею прось­бою обра­ща­юсь к Вам…».

Фак­ти­че­ски отсут­ствие «при­ды­ха­ния» у самар­ских мещан перед их город­ской вла­стью, дове­ри­тель­ное, пат­ри­ар­халь­ное к ней обра­ще­ние дела­ют это каче­ство важ­ной мен­таль­ной харак­те­ри­сти­кой горо­жан в доре­во­лю­ци­он­ный пери­од. Самар­ские мещане актив­но участ­во­ва­ли в дея­тель­но­сти град­ской думы в эпо­ху, пред­ше­ство­вав­шую либе­раль­ным рефор­мам. Мещан­ство в сою­зе с купе­че­ством тре­тьей гиль­дии зани­ма­лось дела­ми горо­да, забо­ти­лось о нем и при­вык­ло его вос­при­ни­мать как свой!

Город­ское обще­ство тво­ри­ло миф о «чре­ве»: бла­госпеш­но живу­щем и бла­госпеш­но тор­гу­ю­щем, бла­госпеш­но руга­ю­щем­ся и бла­госпеш­но горю­ю­щем. Но рефор­мой 1870 года мещан­ство ока­за­лось «изгнан­ным» из «чре­ва». Новая город­ская дума и основ­ное город­ское сосло­вие ока­за­лись чужи­ми друг дру­гу, они гово­ри­ли на раз­ных язы­ках, чув­ство­ва­ли по-раз­но­му и по-раз­но­му пред­став­ля­ли себе Город.

Во все­об­щей совре­мен­ной эйфо­рии при­ня­то хва­лить ини­ци­а­ти­вы этой новой думы по бла­го­устрой­ству горо­да. Но все пошло с тор­гов. За все теперь нуж­но было пла­тить. А горо­жане-мещане никак не мог­ли понять: с чего бы это вдруг пла­тить за то, что искон­но при­над­ле­жа­ло город­ско­му обще­ству, то есть лицам, вклю­чен­ным в город­скую «Обы­ва­тель­скую кни­гу»?!

Но мещане не спо­ри­ли с вла­стью. Они как те жен­щи­ны, кото­рые не бьют­ся с сопер­ни­ца­ми за муж­чи­ну, а про­сто ухо­дят в сто­ро­ну. Про­сто ото­шли. И настоль­ко ото­шли, не теряя, кста­ти, при этом сво­ей при­вле­ка­тель­но­сти и опти­миз­ма, что ока­за­лись «забы­тым сосло­ви­ем» еще до рево­лю­ции. А что уж гово­рить про борь­бу с мещан­ством всей совет­ской куль­ту­ры!

Но вот ведь что инте­рес­но: не успе­ла совет­ская эпо­ха пасть с гро­хо­том ее теат­раль­ных деко­ра­ций, как в повсе­днев­но­сти пост­пе­ре­стро­еч­ной Сама­ры появи­лись «погре­боч­ки», «кар­то­шеч­ки с гри­боч­ка­ми», «водоч­ки», «рюмоч­ки» – все те умень­ши­тель­но-лас­ка­тель­ные суф­фик­сы и мещан­ские цен­но­сти, кото­рые изго­ня­лись на про­тя­же­нии всей совет­ской эпо­хи из быта! Взгля­ды Ново­го вре­ме­ни обра­ти­лись вна­ча­ле к дво­рян­ству, озна­ме­но­вав этот пле­бей­ский тре­пет перед «голу­бой кро­вью» оче­ре­дя­ми в архи­вы для под­твер­жде­ния сво­ей родо­слов­ной, потом – к купе­че­ству.

Как вы пони­ма­е­те, кре­стьян­ство было в совет­ское вре­мя люби­мым сосло­ви­ем исто­рио­гра­фии. Да и в пост­пе­ре­стро­еч­ную эпо­ху не оста­лось забы­тым. А о меща­нах – опять мол­чок! Никто о них не вспо­ми­на­ет! А я опять напом­ню: мещан­ское сосло­вие было уни­что­же­но в 1917 году и до это­го момен­та было самым боль­шим город­ским сосло­ви­ем.

Фон­ды наше­го город­ско­го архи­ва ломят­ся от мещан­ской души, все­ми забы­той! Рвут душу на части пись­ма мещан в думу об их нуж­дах. И из этих писем, просьб, про­ше­ний, докла­дов выяс­ня­ет­ся, что самым важ­ным для доре­во­лю­ци­он­ных мещан было то же, что и для нас с вами: зара­бо­тать денег, полу­чить пас­порт, решить вопрос с арми­ей, а так­же семья, любовь и бес­по­мощ­ность перед болез­ня­ми.

Во вре­мя рево­лю­ций самар­ский меща­нин любил про­пу­стить ста­кан­чик во все тех же «погреб­ках», а потом выва­лить­ся на ули­цу и про­кри­чать бес­хит­рост­но: «Нико­лаш­ку убьют, как мика­до уби­ли!» – и попасть за это под над­зор поли­ции. А про мика­до он уже все знал про­сто пото­му, что любил читать газе­ты. А если газет не было под рукой – мог подо­брать листов­ки, кото­рые «гос­по­да-сту­ден­ты» повсе­мест­но раз­бра­сы­ва­ли, и, опять-таки сду­ру, за это попасть под над­зор!

Я не знаю, суме­ла ли в гра­ни­цах малень­кой газет­ной ста­тьи убе­дить моих совре­мен­ни­ков, что Сама­ра на самом деле – город мещан­ский! Об этом поче­му-то никто не хочет слы­шать, не стре­мит­ся полю­бить их, этих наших ста­ро­жи­лов, при­знать­ся, что наши рамоч­ки, буфе­ты, розоч­ки и кана­ре­еч­ки, мару­сеч­ки и про­шень­ки – самое насто­я­щее, а вовсе не помя­лов­ское «мещан­ское сча­стье», исто­ри­че­ская память самар­ско­го град­ско­го обще­ства.

И даже при­дя на при­ем к чудес­но­му док­то­ру с седой эспа­ньол­кой, интел­лек­ту­а­лу, име­ю­ще­му тягу к кра­е­ве­де­нию, изло­жив ему свой взгляд на бренд горо­да, услы­ша­ла взвол­но­ван­ное: «Без­об­ра­зие! Поче­му в Сама­ре нет боль­шо­го музея купе­че­ско­го быта?!». Ну что делать? Зна­чит, «путь наверх» и «жизнь навер­ху» – самый важ­ный для серд­ца горо­да нерв.

Зоя Кобо­зе­ва 

Док­тор исто­ри­че­ских наук, доцент Сам­ГУ.

Фото самар­ских мещан­ских семей из архи­ва авто­ра

Пол­ный текст ста­тьи, опуб­ли­ко­ван­ной

в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 19 (86) за 2015 год