О любви. Буковки

В реаль­ной жиз­ни – это ничто, про­сто муж­чи­на, про­сто Дед Мороз, про­сто Ска­зоч­ник, про­сто муд­рый, уме­ю­щий пра­виль­но ска­зать жен­щине. Но ты все никак не вырас­тешь, как ни силишь­ся. И от отча­я­ния не быть услы­шан­ной во взрос­лой жиз­ни – лома­ешь все и кру­шишь вокруг, бес­по­мощ­ная абсо­лют­но без буко­вок. Пото­му что можешь жить толь­ко буков­ка­ми: напи­сать, сте­реть, крик­нуть, запла­кать, объ­яс­нить, поду­мать, при­нять реше­ние, сде­лать откры­тие, обнять – и всё буков­ка­ми, одни­ми буков­ка­ми.

Но не все их чита­ют. Мама тебе кри­чит с доса­дой на про­шлое: «Ты, как твоя баб­ка, все пишешь!» А ты, дей­стви­тель­но, выдрес­си­ро­ва­на бабуш­кой буков­ка­ми чув­ство­вать, тек­ста­ми узна­вать мир… И «Спо­куш­ки моей девоч­ке на поду­шеч­ку» ста­но­вит­ся для тебя силь­нее, чем тыся­ча непри­ду­ман­ных стра­стей, в кото­рые ты тыся­чу раз успе­ла рух­нуть, так и не про­чув­ство­вав жиз­ни, пото­му что самое силь­ное в жиз­ни – это как зву­чат буков­ки: «Спо­куш­ки моей девоч­ке на поду­шеч­ку»…

Буков­ки начи­на­ют­ся с колы­бель­ных. Для бабу­ли. Я пыта­юсь напи­сать сло­во «бабуш­ка», но у меня не полу­ча­ет­ся, а звать близ­ких име­на­ми у нас в семье было не при­ня­то, увы, хотя имя Вера, так зва­ли мою бабу­лю, мне очень нра­вит­ся: оно риф­ле­ное, кра­си­вое, щеко­чу­щее дер­зо­стью, как обна­жен­ная спи­на Лили Брик, не иде­аль­ная, но безум­но чув­ствен­ная. Для Веры я была обре­тен­ным смыс­лом жиз­ни, нерож­ден­ной доч­кой, объ­ек­том при­ме­не­ния так­же не реа­ли­зо­ван­ных в насто­я­щей жиз­ни педа­го­ги­че­ских, твор­че­ских, любов­ных пылов.

Вера обре­ла меня и отпу­сти­ла юных роди­те­лей учить­ся в инсти­ту­тах. И ору­щую, нерв­ную, худень­кую – при­жи­ма­ла к себе сухи­ми рука­ми, под­ло­жив под локоть подуш­ку, кача­ла, кача­ла и пела свою жизнь, свои буков­ки. Колы­бель­ные начи­на­лись по нарас­та­ю­щей. Вна­ча­ле шла эле­мен­тар­ная, для рас­кач­ки: «Баю-баюш­ки-баю, не ложи­ся на краю». Инте­рес­ным в этой колы­бель­ной был толь­ко выду­ман­ный сюжет, состо­я­щий из дли­тель­но­го пере­чис­ле­ния всех колен, кото­рые при­бе­гут спа­сать меня от вол­ка, кото­рый схва­тил за бочок и пове­сил на сучок.

Так в «баюш­ки-баю» при­от­кры­ва­лась родо­слов­ная, кото­рая в реаль­ной жиз­ни тща­тель­но запу­ты­ва­лась Верой, вдох­но­вен­но соеди­няв­шей в сво­их повсе­днев­ных рас­ска­зах фрей­лин импе­ра­триц с рево­лю­ци­о­не­ра­ми, пове­шен­ны­ми за поку­ше­ние на царя.

Потом шла «Буря мглою небо кро­ет, /​Вих­ри снеж­ные кру­тя». Это было что-то корич­не­вое, со све­тя­щим­ся окош­ком, лачуж­ное, ото­рван­ное от мира под сугро­ба­ми и неве­ро­ят­но пре­крас­ное. Такое пре­крас­ное, что заснуть от «Бури мглою» было невоз­мож­но. Надо было про­чув­ство­вать все до само­го кон­ца, как «сини­ца тихо за морем жила», а «деви­ца за водой поут­ру шла».

Пере­жив пуш­кин­ский шквал, Вера пере­хо­ди­ла к Лер­мон­то­ву: «Бога­тырь ты будешь с виду и казак душой». Это уже был этап на поро­ге к засы­па­нию. Вера про­пус­ка­ла про «зло­го чече­на», кото­рый «пол­зет на берег» и «точит свой кин­жал», и само­заб­вен­но горе­ва­ла по люби­мо­му, кото­рый уехал, но обе­щал вер­нуть­ся. Я пони­ма­ла, что это про Любовь, про вели­кую Любовь, и уяс­ни­ла для себя навсе­гда, что Любовь полу­ча­ет­ся так и к это­му жен­щине все­гда нуж­но быть гото­вой: «Про­во­жать тебя я вый­ду – ты мах­нешь рукой».

Лер­мон­тов был куль­ми­на­ци­ей. Даль­ше шли уже какие-то неин­те­рес­ные и несо­бы­тий­ные «Спи, моя радость, усни, в доме погас­ли огни» и «Спят мед­ве­ди и сло­ны, Спят и дяди, тети…». И я засы­па­ла. Мне пере­ста­ли на ночь испол­нять колы­бель­ный репер­ту­ар, навер­ное, где-то в 1 клас­се, когда все силы Веры ока­за­лись сосре­до­то­че­ны на моей уче­бе. Вот тогда у нее заве­лись страш­ные тонень­кие школь­ные блек­ло-зеле­ные тет­рад­ки, в кото­рых она коря­вым мел­ким почер­ком сочи­ня­ла для меня тре­ни­ро­воч­ные «дик­тан­ти­ки». Их было несмет­ное коли­че­ство.

Мама уеха­ла в Япо­нию. Я про­дол­жа­ла жить у бабу­ли с деду­лей. День начи­нал­ся гим­ном. Я его до сих пор пом­ню наизусть: «Союз неру­ши­мый рес­пуб­лик сво­бод­ных». Испы­ты­ваю сме­шан­ные чув­ства. Мне гимн нра­вит­ся. С дру­гой сто­ро­ны, он – нача­ло тре­ни­ро­вок и дви­же­ния к успе­ху, кото­рый как Гол­го­фа. Надо ли детям испы­ты­вать это посто­ян­ное чув­ство тре­во­ги из-за шко­лы?..

Меня вели в 1‑й класс зимой в ста­рой цигей­ко­вой шубе, зама­ты­вая свер­ху пухо­вым плат­ком и встав­ляя в пол-лица носо­вой пла­ток, что­бы закрыть нос и рот. Сопро­тив­лять­ся было бес­по­лез­но. Я была в пол­ной вла­сти. Я забо­ле­ла вет­рян­кой в 25 лет. Была вся изма­за­на зелен­кой и един­ствен­ный раз за всю свою рабо­ту в уни­вер­си­те­те ушла на боль­нич­ный. Позво­ни­ла бабу­ле, что­бы спро­сить, каки­ми еще инфек­ци­он­ны­ми болез­ня­ми не боле­ла в дет­стве. И услы­ша­ла гор­дый ответ: «Деточ­ка, я тебя убе­рег­ла от всех инфек­ци­он­ных болез­ней!»

Поэто­му все дет­ство про­хо­ди­ла задра­ен­ная пухо­вым и носо­вым плат­ка­ми. Толь­ко одна­жды, от отча­я­ния, несчаст­ный «луд­дит», про­грыз­ла боль­шую дыру в этом полон­ном носо­вом плат­ке. Съе­ла свой плен. Я пом­ню, как бабу­ля раз­вер­ну­ла пла­ток и раз­гля­ды­ва­ла из-под воз­му­щен­но опу­щен­но­го орли­но­го носа эту зия­ю­щую «пеще­ру бра­тьев Гре­ве». Даль­ше мы выхо­ди­ли во двор, про­гу­ли­ва­лись за руч­ку меж­ду жид­ки­ми хру­щев­ски­ми посад­ка­ми дере­вьев и реша­ли в уме задач­ки. Это была жал­кая про­гул­ка, такая же жал­кая, как рас­ти­тель­ность Петер­бур­га в опи­са­нии Бенуа.

Потом меня начи­на­ли тре­ни­ро­вать. Бабу­ля доста­ва­ла зеле­ные тет­рад­ки, исчир­кан­ные в днев­ных вдох­но­ве­ни­ях, и начи­на­ла дик­то­вать. Я писа­ла и писа­ла. Писа­ла и писа­ла. Потом шли уро­ки. В пер­вом клас­се были тет­ра­ди по печа­та­нию. Каж­дая рабо­та отде­ля­лась от дру­гой бор­дюр­чи­ком в две клет­ки, кото­рый нуж­но было рас­кра­сить цвет­ны­ми каран­да­ша­ми, при­ду­мав орна­мент. Деду­ля, худож­ник, имел свои чер­но­вые тет­рад­ки, в кото­рых вдум­чи­во для каж­дой рабо­ты изоб­ре­тал орна­мент: зака­ты над город­ски­ми кры­ша­ми, гре­че­ские завит­ки, вол­ны, горы, лав­ро­вые вен­ки…

Уже тре­вож­но, как гимн по утрам, в теле­ви­зо­ре гуде­ли позыв­ные про­грам­мы «Вре­мя», нарас­та­ли, мучи­ли, тер­за­ли. А деду­ля кро­шил ост­рым ножи­ком цвет­ной каран­даш, при­вя­зы­вал ваточ­ку к его дру­го­му кон­цу, и мы бес­ко­неч­но рас­ту­ше­вы­ва­ли фон. И еще он при­ду­мал из рент­ге­нов­ской плен­ки сде­лать такую помощь для сти­ра­ния оши­бок и пома­рок. Про­ре­зал мель­чай­шие дыроч­ки раз­ных гео­мет­ри­че­ских форм. Накла­ды­ва­лась эта фор­ма на тет­радь с помар­ка­ми. И мы про­бо­ва­ли сти­рать, что­бы лиш­не­го не задеть и не раз­ма­зать. Если стер­ка не бра­ла – доста­ва­лась поло­вин­ка бри­твоч­ки. Если обра­зо­вы­ва­лась дыр­ка – при­хо­ди­лось пере­пи­сы­вать тет­рад­ку. Я так жда­ла маму из Япо­нии! Я нена­ви­де­ла буков­ки!..

Доучив­шись до 9 клас­са, я поня­ла, что маль­чи­ков мож­но в себя влюб­лять по-раз­но­му. У одних дево­чек полу­ча­ет­ся одно, у дру­гих – дру­гое, я могу буков­ка­ми! Я могу сочи­нить любовь, мир, дра­му, эпи­лог, сюжет, чув­ства – пись­мен­но. Заце­пить буков­ка­ми. Был декабрь. И была химия. Всем хоте­лось сне­га. Про­сто бело­го, чисто­го сне­га и Ново­го года. Это и было нача­лом рома­на. Я напи­са­ла на клоч­ке тет­рад­ки: «И выпал белый снег» – и пере­да­ла маль­чи­ку из дру­го­го клас­са, с кото­рым наш соеди­ни­ли, «ашек» и «бэшек».

Это было исклю­чи­тель­но вер­ное попа­да­ние. Маль­чик был необыч­ный, глу­бо­кий, неве­ро­ят­но инте­рес­ный, тре­пет­ный, лите­ра­тур­ный, исто­ри­че­ский – как раз из тех, кото­рые не нра­вят­ся девоч­кам в обыч­ной жиз­ни. И у нас завя­зал­ся роман в пись­мах. Мне при­шел ответ о том, что снег меша­ет отсту­пать белой армии (а все про­ис­хо­ди­ло в совет­ской шко­ле в эпи­цен­тре раз­ви­то­го соци­а­лиз­ма). Что он, этот маль­чик, – белый офи­цер, кото­рый вот сей­час (во вре­мя химии), в окоп­ном рву, пишет пись­мо сво­ей Даме (кото­рая я, кото­рая на химии), сидит в каба­ре «Каз­бек» и слу­ша­ет Вер­тин­ско­го: «Мадам, уже пада­ют листья…»…

Пач­ка. У меня до сих пор хра­нит­ся пач­ка этих писем отсту­па­ю­ще­го с боя­ми бело­го офи­це­ра. За весь 9 класс. Чуть толь­ко роман вышел из школь­ных двой­ных листоч­ков в кле­точ­ку – буков­ки исчез­ли, – мне все ста­ло неин­те­рес­но. И я полу­чи­ла послед­нее пись­мо с эпи­ло­гом: «Мне теперь, воз­мож­но, напле­вать /​На любовь, на жизнь и на мора­ли. /​Я тебя, навер­но, силь­но уто­мил, /​Что ж про­сти, до гро­ба твой – Вита­лий»…

Так все и полу­чи­лось потом в жиз­ни, как в этом послед­нем школь­ном пись­ме. Но сума­сшед­шей талой вес­ной, капель­ной вес­ной, когда «белый офи­цер» еще не разо­брал­ся в моей неспо­соб­но­сти жить вне буко­вок, он успел меня при­ве­сти в Шко­лу моло­до­го исто­ри­ка в госу­ни­вер­си­тет, шеп­нув перед вхо­дом в него, что мои воло­сы пах­нут медом и лада­ном…

И я оста­лась в этом уни­вер­си­те­те с тех пор на всю жизнь. Жить сре­ди буко­вок. Это было вер­ное попа­да­ние.

***

Я – ведо­мая, абсо­лют­но ведо­мая. Каж­дый раз, когда гото­вит­ся новый номер газе­ты «Куль­ту­ра», хочу напи­сать про исто­рию мещан­ства Сама­ры. Потом начи­наю клян­чить у люби­мо­го редак­то­ра направ­ле­ние, идею, о чем луч­ше напи­сать. Изда­тель тру­бит в кара­ба­сов­скую боро­ду, что это бес­по­лез­ное заня­тие, пото­му что, что мне ни ска­жи – будет опять «авто­мат Калаш­ни­ко­ва». Но вче­ра мимо­лет­но, в ответ на мою увле­чен­ность его порт­ре­том, заме­тил: «Там вооб­ще-то, ниже порт­ре­та, есть еще и буков­ки!» И вот сего­дня, сев писать ста­тью про мещан­ство Сама­ры, я напи­са­ла рас­сказ про «Буков­ки».

Зоя КОБОЗЕВА

Док­тор исто­ри­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», №№ 1 – 2 (109 – 110), 2017, Январь