Хранитель Органа

– Пол­ве­ка в про­фес­сии. Одно это достой­но ува­же­ния. А ведь еще и про­фес­сия штуч­ная – «худож­ник-рестав­ра­тор ред­ких музы­каль­ных инстру­мен­тов».

– Ну, начи­нал-то я уче­ни­ком меха­ни­ка. 1 сен­тяб­ря 1964 года меня при­ня­ли на рабо­ту в мастер­скую област­но­го управ­ле­ния куль­ту­ры уче­ни­ком меха­ни­ка по ремон­ту и рестав­ра­ции пиа­ни­но и роя­лей. Год учил­ся у ста­ро­го масте­ра, потом экза­мен, при­сво­е­ние раз­ря­да и тут же – госу­дар­ствен­ный план по ремон­ту и рестав­ра­ции.

Настав­ни­ком моим был Вик­тор Пор­фи­рье­вич Свят­кин. Сам он начал рабо­тать в 1938 году, учил­ся у Дмит­рия Сер­ге­е­ви­ча Глы­зи­на, кото­рый при­е­хал к нам из Санкт-Петер­бур­га, где слу­жил на фаб­ри­ках Яко­ва Бек­ке­ра и бра­тьев Диде­рихс. У Глы­зи­на учи­лись и Ген­на­дий Алек­се­е­вич Кор­па­чев, и Эду­ард Алек­сан­дро­вич Ипа­тов… Прак­ти­че­ски все настрой­щи­ки, кото­рые рабо­та­ли тут до вой­ны. А рабо­та­ли они в арте­ли, орга­ни­зо­ван­ной Миха­и­лом Уша­ко­вым (не знаю, к сожа­ле­нию, отче­ства это­го чело­ве­ка). Нахо­ди­лась артель на пло­ща­ди Рево­лю­ции. Рядом с област­ным судом. Сей­час в этом зда­нии книж­ный мага­зин «Мети­да». А до вой­ны была мастер­ская, где ремон­ти­ро­ва­ли, настра­и­ва­ли и даже соби­ра­ли инстру­мен­ты из ком­плек­ту­ю­щих, что при­сы­ла­ли с фаб­ри­ки «Крас­ный Октябрь».

Из этой арте­ли, соб­ствен­но, и вырос­ла мастер­ская, куда меня при­ня­ли шест­на­дца­ти­лет­ним маль­чиш­кой. Заве­до­вал мастер­ской в то вре­мя Вла­ди­мир Алек­се­е­вич Коле­сов, участ­ник вой­ны. Боль­шин­ство ста­рых масте­ров, кото­рых я застал, вое­ва­ли. И почти все они были музы­кан­ты. Нико­лай Ива­но­вич Выборг­ский играл на аккор­деоне. Афа­на­сий Ива­но­вич Куз­не­цов – на баяне. При­ждец­кий Кон­стан­тин Вене­дик­то­вич, инте­рес­ней­ший, интел­ли­гент­ней­ший чело­век, петер­бур­жец, – на вио­лон­че­ли. Их зна­ла вся Сама­ра: ком­би­нат, одним из цехов кото­ро­го была наша мастер­ская, зани­мал­ся еще и про­ка­том музы­каль­ных инстру­мен­тов; про­кат­ный фонд был боль­шой, а наша мастер­ская его обслу­жи­ва­ла.

Цехов в ком­би­на­те было мно­же­ство. Прак­ти­че­ски всем обес­пе­чи­вал куль­ту­ру – от мебе­ли до костю­мов. Был даже цех, кото­рый ремон­ти­ро­вал зда­ния. А мы ремон­ти­ро­ва­ли и настра­и­ва­ли инстру­мен­ты. Моло­до­гвар­дей­ская, 72. Вот здесь была наша мастер­ская. И ремон­ти­ро­ва­ли в ней не толь­ко кла­виш­ные инстру­мен­ты, но и струн­ные, удар­ные, мед­ные, духо­вые. Абсо­лют­но все. Кро­ме настрой­щи­ков у нас были сто­ля­ры-крас­но­де­рев­щи­ки. Рабо­та­ло чело­век трид­цать, и до того как на 116‑м откры­лась фаб­ри­ка «Вол­на», у нас даже фор­те­пи­а­но соби­ра­ли. Целая груп­па масте­ров кро­ме ремон­та зани­ма­лась сбор­кой.

И была груп­па настрой­щи­ков-меха­ни­ков, кото­рые рабо­та­ли на выез­дах. Обслу­жи­ва­ли музы­каль­ные и обще­об­ра­зо­ва­тель­ные шко­лы, клу­бы, Двор­цы куль­ту­ры, дет­са­ды. И не толь­ко в Сама­ре – во всей обла­сти, от Тольят­ти до Глу­ши­цы. Коман­ди­ру­ют, ска­жем, в Жигу­левск. Едем с напар­ни­ком, и пока инстру­мен­ты всех учре­жде­ний куль­ту­ры не настро­им, не воз­вра­ща­ем­ся.

Сего­дня в наших учре­жде­ни­ях куль­ту­ры огром­ный парк инстру­мен­тов. И он дол­жен соот­вет­ству­ю­щим обра­зом содер­жать­ся, но цен­тра­ли­зо­ван­ной мастер­ской нет. А боль­шин­ство дирек­то­ров в ремон­те инстру­мен­тов не заин­те­ре­со­ва­ны. В бюд­же­те музы­каль­ных школ суще­ству­ет ста­тья «ремонт и обслу­жи­ва­ние музы­каль­ных инстру­мен­тов», но дирек­то­рам важ­нее блес­нуть перед комис­си­ей новы­ми што­ра­ми и лино­ле­умом. А потом про­сят спи­сать инстру­мен­ты, кото­рым 25 – 30 лет и кото­рые при этом ни разу не ремон­ти­ро­ва­лись.

Меж­ду тем, пиа­ни­но, куп­лен­ное в совет­ские годы за 500 – 600 руб­лей, при над­ле­жа­щем обслу­жи­ва­нии может и 50 лет зву­чать. Но у нас дово­дят инстру­мен­ты до тако­го состо­я­ния, что и в самом деле оста­ет­ся толь­ко спи­са­ние. А что зна­чит спи­сать? Это зна­чит, надо поку­пать новые. О немец­кой музы­каль­ной шко­ле даже и меч­тать не сто­ит – слиш­ком доро­го, а каче­ство китай­ских всем извест­но. Хотя и китай­ские сто­ят денег. Свое­вре­мен­ный ремонт эко­но­мит сред­ства. В Москве это пони­ма­ют. Там цен­тра­ли­зо­ван­ная мастер­ская есть. А у нас нет.

– И когда ее закры­ли?

– Тогда же, когда и ком­би­нат – в пере­строй­ку. Тогда мно­гое погу­би­ли. Боль­ше пяти­де­ся­ти фор­те­пьян­ных фаб­рик было в стране – ни одной не оста­лось. До сих пор в шко­лах сто­ят роя­ли «Крас­ный Октябрь». А фаб­ри­ки «Крас­ный Октябрь» дав­но нет.

– И фаб­ри­ки «Вол­на» тоже нет.

– Куй­бы­шев­ская фаб­ри­ка «Вол­на» пере­ста­ла выпус­кать фор­те­пья­но в 68‑м году. Там гита­ры ста­ли делать. А у нашей мастер­ской слож­но­сти нача­лись в кон­це 70‑х. В 72‑м я уехал в Тольят­ти. Там откры­ли музу­чи­ли­ще, и меня при­гла­си­ли настрой­щи­ком. Квар­ти­ру дали. Тро­их уче­ни­ков там под­го­то­вил. В 79‑м вер­нул­ся в Сама­ру, уже тогда в нашей мастер­ской чело­век пять оста­ва­лось, но и у них рабо­ты не было.

– И что же вы?

– Устро­ил­ся в пед­ин­сти­тут на кафед­ру фор­те­пи­а­но, рабо­тал в шко­ле име­ни Шоста­ко­ви­ча, в филар­мо­нии. Тогда уже при­сту­пи­ли к рекон­струк­ции ее зда­ния, и кон­цер­ты про­хо­ди­ли в Дзер­жин­ке, в Киров­ском двор­це, в ОДО. Ездил, настра­и­вал – там вез­де сто­я­ли филар­мо­ни­че­ские роя­ли. В ОДО сто­ял «Стейн­вей» 67-го года, но был в очень пло­хом состо­я­нии. Баш­ки­ров при­е­хал, попро­бо­вал и гово­рит: «Не буду играть». Я посмот­рел, а там фетр уже весь изно­сил­ся. Бороз­ды такие, что молот­ки к струне при­ли­па­ют. А сопри­кос­но­ве­ние долж­но быть на сотую долю секун­ды. Чем коро­че сопри­кос­но­ве­ние молот­ка со стру­ной, тем более откры­тый и яркий звук. По-хоро­ше­му, надо менять такие молот­ки. Но какая заме­на перед кон­цер­том? Начал шли­фо­вать. Хотя шли­фов­ка – не пана­цея. Я борозд, конеч­но, не допус­каю. Регу­ляр­но вырав­ни­ваю. Но пло­щадь моло­точ­ка умень­ша­ет­ся, фетр уплот­ня­ет­ся, звук ста­но­вит­ся жест­кий, что опять пло­хо. Толь­ко заме­на. У нас счи­та­ли, что «Стейн­вей» веч­но может дер­жать строй. Но даже у «Стейн­вея» через 10 лет необ­хо­ди­мо менять и стру­ны, и кол­ки, и молот­ки. Сам Макс Мат­ти­ас об этом гово­рит. Чело­век, кото­рый 25 лет был дирек­то­ром фир­мы «Стейн­вей», а сей­час воз­глав­ля­ет Евро­пей­ский союз фор­те­пьян­ных про­из­во­ди­те­лей.

– Они доро­гие? Моло­точ­ки?

– 500 тысяч руб­лей за ком­плект. Но рояль сто­ит 150 000 евро. Чув­ству­е­те раз­ни­цу? При этом ста­рые роя­ли, те, что выпус­ка­ли в 30‑е, 50‑е или, как вот этот наш «Стейн­вей», в 60‑е годы, они пре­вос­хо­дят новые. Там ино­го каче­ства дере­во. И рабо­та­ли ста­рые масте­ра тща­тель­ней. Алек­сей Алек­сан­дро­вич Три­фо­нов, наш извест­ный пиа­нист, худо­же­ствен­ный руко­во­ди­тель филар­мо­нии до Беля­е­ва, он про­сто гово­рил: «Я тебя про­шу, пожа­луй­ста, бере­ги этот «Стейн­вей». И я делал все, что­бы этот рояль сохра­нить. Мы его три раза ремон­ти­ро­ва­ли. Лет десять назад в Моск­ву вози­ли. Отпо­ли­ро­ва­ли. И он живет! Пет­ров Нико­лай Арноль­до­вич очень любил на нем играть. Гово­рил, что толь­ко ста­рые роя­ли и зву­чат. А совре­мен­ные – погре­муш­ки. На этом роя­ле игра­ли и Гилельс, и Рих­тер. Рих­те­ру я этот рояль настра­и­вал. Я начал рабо­тать в филар­мо­нии в 68‑м году. Дирек­то­ром тогда был Марк Вик­то­ро­вич Блю­мин. При­вел в зал и гово­рит: «Вот роя­ли, чтоб они были настро­е­ны, но что­бы я тебя на сцене не видел». И зачис­лил ста­же­ром сим­фо­ни­че­ско­го оркест­ра с окла­дом в 17 руб­лей. Тогда же не было такой став­ки – настрой­щик.

– А как это: «Чтоб роя­ли были настро­е­ны, но что­бы я тебя на сцене не видел»?

– А она же все вре­мя заня­та, сце­на. С утра оркестр репе­ти­ру­ет, потом – лек­то­рии, кон­цер­ты вечер­ние. А серьез­ная настрой­ка – это два-три часа.

– Как выхо­ди­ли из поло­же­ния?

– После 11 вече­ра настра­и­вал. Или рано утром. Хоро­шо, живу рядом.

– И кому пер­во­му из вели­ких рояль настра­и­ва­ли?

– Пер­вым был Яков Зак. А перед Заком как раз Гилельс при­ез­жал. Но Гилельс при­ез­жал со сво­им настрой­щи­ком. А я тогда и настрой­щи­ком был, если откро­вен­но, сла­бым. 5‑й год рабо­тал. Толь­ко начи­нал пони­мать, что делаю что-то не так. Весь кон­церт у кулис сто­ял. Сто­ял и слу­шал. Заме­ча­ний нет, но чув­ствую: что-то не то.

Тут при­шлось при Ахма­то­ве Юрии Алек­сан­дро­ви­че [пре­по­да­ва­тель музы­каль­но­го учи­ли­ща. – Ред.] инстру­мент настра­и­вать. В клу­бе сле­пых. При­шел – Ахма­тов в зале. Настра­и­ваю, он сидит, слу­ша­ет и мол­чит. Слу­шал, слу­шал и вдруг о моем воз­расте спра­ши­ва­ет. «21 год», – гово­рю. «И дав­но настра­и­ва­е­те?» – «5 лет». – «Давай­те нач­нем, – гово­рит Ахма­тов, – сна­ча­ла. С ноты ля». И я настра­и­ваю, а Ахма­тов кор­рек­ти­ру­ет из зала: «Здесь чуть ниже. А здесь – выше». Веж­ли­во так. Он кор­рек­ти­ру­ет, я делаю и чув­ствую – совер­шен­но дру­гое зву­ча­ние. Я и дома у него пиа­ни­но настра­и­вал. Из наше­го про­ка­та инстру­мент.

Наши к нему боя­лись ходить. Все, кро­ме Вален­ти­на Сер­ге­е­ви­ча Ели­стра­то­ва. Уни­каль­ный по-сво­е­му чело­век. Не вла­дел музы­каль­ной гра­мо­той, но рос в семье гар­мон­ных масте­ров, сам гар­мош­ки стро­ил и пиа­ни­но настра­и­вал как гар­монь – с роз­ли­вом. У Выборг­ско­го Нико­лая Ива­но­ви­ча, кото­рый до меня в филар­мо­нии рабо­тал, строй был стро­гий – все чисто. Но звук у инстру­мен­та сухой. А у Ели­стра­то­ва с роз­ли­вом. И вот он рабо­тал у Ахма­то­ва. А когда Ели­стра­то­ва не ста­ло, к Ахма­то­ву стал ходить я. И тоже: я настра­и­ваю, Ахма­тов слу­ша­ет и кор­рек­ти­ру­ет. Потом уже сам настра­и­вать стал. И в учи­ли­ще тоже свой инстру­мент настра­и­вал сам. Абсо­лют­но сле­пой. Но как настра­и­вал! Совер­шен­но дру­гой рису­нок тембраль­ный у всех аккор­дов. Так что Ахма­то­ва я тоже счи­таю сво­им учи­те­лем.

Ну и в Мос­ков­ской кон­сер­ва­то­рии мно­гое почерп­нул. Позна­ко­мил­ся там с выда­ю­щи­ми­ся масте­ра­ми, таки­ми, как Арта­мо­нов Евге­ний. Стал ездить доволь­но часто. И из каж­дой поезд­ки обя­за­тель­но при­во­зил какие-то новые зна­ния и навы­ки. Я хоро­шо знал меха­ни­ку, я умел инстру­мент ремон­ти­ро­вать, но вот прин­ци­пы настрой­ки…

Тогда ж лите­ра­ту­ры ника­кой не было. Пер­вая бро­шю­ра по настрой­ке, автор – Порвен­ков, кан­ди­дат наук, спе­ци­а­лист по аку­сти­ке музы­каль­ных инстру­мен­тов, появи­лась в 70‑х годах. Для нас это было откро­ве­ние. Все же учи­лись у масте­ров. А тут – физи­ка, рас­че­ты мате­ма­ти­че­ские. У каж­до­го настрой­щи­ка – свой почерк. Но бие­ние стру­ны – физи­че­ское явле­ние, и от это­го нику­да не денешь­ся.

– В первую нашу встре­чу вы гово­ри­ли о том, что и Ассо­ци­а­ции фор­те­пьян­ных масте­ров Рос­сии мно­гим как про­фес­си­о­нал обя­за­ны. Она дав­но суще­ству­ет?

– 30 лет. Была созда­на в Мос­ков­ской кон­сер­ва­то­рии груп­пой настрой­щи­ков во гла­ве с про­фес­со­ром Кере­ром. Я всту­пил в пер­вый же год. Потом – Саша Соко­лов, с кото­рым мы сотруд­ни­ча­ем 20 лет, он рабо­та­ет в филар­мо­нии и в инсти­ту­те куль­ту­ры. Бла­го­да­ря ассо­ци­а­ции мы, я имею в виду всех рос­сий­ских настрой­щи­ков – чле­нов ассо­ци­а­ции, дей­стви­тель­но вышли на совер­шен­но новый уро­вень. У нас не было кон­так­тов с зару­беж­ны­ми масте­ра­ми. Теперь эти кон­так­ты посто­ян­ны. Мы выез­жа­ли за рубеж зна­ко­мить­ся с про­из­вод­ством. У нас про­во­дят семи­на­ры пред­ста­ви­те­ли веду­щих ком­па­ний. Тот же Макс Мат­ти­ас. Пер­вым при­е­хал к нам с семи­на­ром. Семи­на­ры свои Мат­ти­ас про­во­дит в Петер­бург­ской кон­сер­ва­то­рии, очень любит этот город. А вышел, кста­ти, из про­стых масте­ров. Как и боль­шин­ство его кол­лег. Ска­жем, нынеш­ний дирек­тор «Бех­ш­тей­на» юго­слав Лео­нар­до Дури­чич. Начи­нал в Нью-Йор­ке, в фир­ме «Стейн­вей» сто­ля­ром. Потом в Гер­ма­нию пере­брал­ся. В «Бех­ш­тейне» про­шел все сту­пе­ни. От настрой­щи­ка и инто­ни­ров­щи­ка до дирек­то­ра фир­мы. И тоже про­во­дит семи­на­ры, и про­во­дит с боль­шой отда­чей. Самым сокро­вен­ным делит­ся.

Конеч­но, это шко­ла. И имен­но шко­лы нашим настрой­щи­кам и недо­ста­ет. У нас про­бле­ма с ква­ли­фи­ци­ро­ван­ны­ми кад­ра­ми. Боль­шин­ство тех, кто рабо­та­ет в Сама­ре, – это люди стар­ше 60. И толь­ко один Соко­лов, кото­ро­му 45, име­ет диплом немец­кой шко­лы настрой­щи­ков. А меж­ду тем, не толь­ко в Гер­ма­нии, но и в Рос­сии – в Москве, в Росто­ве – есть спе­ци­аль­ные учеб­ные заве­де­ния. А в дого­во­рах, кото­рые учре­жде­ния куль­ту­ры, музы­каль­ные шко­лы и шко­лы искусств заклю­ча­ют с настрой­щи­ка­ми, есть пунк­ты о повы­ше­нии ква­ли­фи­ка­ции. Но эти пунк­ты поче­му-то не выпол­ня­ют­ся. Боль­ше того, руко­во­ди­те­ли этих учре­жде­ний и вни­ма­ния не обра­ща­ют на то, есть у чело­ве­ка доку­мент о спе­ци­аль­ном обра­зо­ва­нии или его у него нет.

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», № 10 (118), 2017, Май