Внезапно в сетях попалась новость — Иэну Кертису на днях исполнилось (бы) 70 лет.
И невозможно поверить, нельзя понять. Мне всего 54, но я уже прожил вдвое больше, чем он. А сколько лет прошло с нашей первой встречи? Много дольше, чем вся его жизнь. Это было лето 1988 года. Через пол-Москвы я привез с Горбушки заветный винил, купленный за 15 рублей, в простом белом пакете, без обложки, но с фирменным «яблоком». Дешево, потому что краденый с Апрелевской фабрики, где его печатали, кажется, для поляков. Привез я эти Unknown pleasures в квартиру к родственникам, в Алтуфьево, где вид из окна вполне соответствует. И хотя прошло 38 лет, я до сих пор помню это чувство — первое касание иглы проигрывателя, еле слышный шелест винила, и разбивающий его сухой, механический звук ударных, за которыми вступает злобно пульсирующий бас, потом гитара… и что-то взлетает. Всё. Жизнь изменилась. Еще до того как Кёртис запел: I’ve been waiting for a guide to come and take me by the hand.
О чем он поет я тогда знал, в основном, из статей. Моего английского хватало только чтоб выхватить из песни отдельные слова, но это было понятно и без слов — песни про вечное одиночество. Неизбывное и ненасытное. Идеальная звуковая дорожка для юношеских тревог. Но это сейчас я могу так подтрунивать над юным собой, прекрасно понимая, что многого важного не помню, а этот шелест за долю секунды до начала первой песни — помню и помнить буду всегда. Потому что это было, как и обещано в названии альбома — Unknown pleasures.
Неизвестные удовольствия. Меланхоличная злость и агрессивная растерянность. Отстраненность, как единственная искренность. Дотянись. Говори сам с собой, чтобы кто-то поверил тебе. Дергайся как марионетка на нитках, чтобы стать свободным от пут общества. Ты знаешь — так не бывает, это невозможно и придает твоему конвульсивному танцу ярость и боль. Разрыва с собой. Отчуждение, как способ выживания, не человек, а функция. Работать, чтобы жить и жить, чтобы работать.
Аскетизм вынужденной униформы низшего ранга. Насекомое Замза скачет по сцене, а потом ослепленное прожектором, как мотылек дачной лампой, валится в эпилептическом припадке. Лапками вверх. Иэн Кёртис был госслужащим, очень мелким чиновником. Персонаж достойный пера Кафки и Гоголя, но воспевший себя сам.
На редких драгоценных фото из чешских и польских журналов — аккуратные ребята в застегнутых на верхнюю пуговицу рубашках, точь‑в точь как мы ходили на уроки Начальной Военной Подготовки. Старшелассники-комсомольцы неотличимые от манчестерских банд. Тоталитарный флёр. Joy Division — это сперва бордель в концлагере, а уж потом — группа. Застегнутых на верхнюю пуговицу. В нашем позднесоветском лагере тоже были такие «бордели» и главный из них — рок-н-ролл.
Культ Joy Division в позднем СССР не был массовым, но был истовым. Я ведь не случайно в столь юном возрасте отправился в Москву за винилом — старшие товарищи с «тучи» научили, где на Горбушке искать заветный белый конверт.
Но я и сам уже знал и про самоубийство Кертиса, и про «самую мрачную группу в мире», и даже вырезал несколько чб фотографий из польских журналов. И попал под магию Антона Корбайна — фото были его. Потом на крохотной фото увидел великую обложку первого альбома — изображение радиоволн пульсара CP 1919. Это сейчас гениальный дизайн Питера Сэвилла растиражирован по миру, как лики Че, а в 1988 году такая картинка поражала в сердце. Сигнал из космоса. Знать мы этого не могли, но сердцем учуяли. Поэтому к первому альбому «дивизии» я шел настойчиво.
А как только я заполучил его и послушал (раз этак сто), то начал обращать всех вокруг. Достаточно было переписать на кассету, и… Ладно, нас были единицы, тех, кто слушал пост-панк и новую волну. Даже среди меломанов единицы. Спекулянты на туче носили в коробах благопристойный хард и вычурный прогрессив. 150 рублей запечатанная «фирма». Мама меньше получала преподавая. Элтон Джон и Уайтснейк произносили с придыханием. Какой такой панк? В лучшем случае — Жан-Мишель Жарр.
Но среди друзей-ровесников пластинка шороху навела, чего уж там. Хотя бы потому что разрушала устоявшуюся схему, что хорошо, значит, сложно. И чем сложнее, тем лучше. То на чем стоял традиционный рок. Оказалось, что просто — тоже хорошо. И
чем проще, тем круче. простота эта дерзкая и злая доходит быстрей и сильней любой красоты. Это сейчас я понимаю, что «простота» Кёртиса и Joy Division чисто внешняя и для юных невинных глаз. Очень продуманная простота. Сам герой тоже не был таким уж пролетарски-обычным. Начитанный, артистичный и амбициозный, Иэн Кертис вовсе не был угрюмым психопатом. И то, что в юности нам казалось экзистенциальным выбором, я вижу как результат депрессии и нервного истощения, усугубленного тяжелой болезнью, которую еще и не очень лечили. Ну и любовь, разрывающая надвое, не просто так он эту песню написал — с одной стороны, простушка жена, с маленькой дочкой на руках, с другой — Анник Оноре — то ли реальный роман, то ли гастрольная интрижка, но нервному Кертису такое «разрывание» было невыносимо.
В 2010 году мне довелось поговорить с человеком, который знал Кёртиса лично — ныне DJ Morpheus, а в конце 70‑х — лидер единственной бельгийской пост-панк группы Minimal Compact сам при этом — еврей, перебравшийся из Израиля в Европу. Сэми Бернбах — его настоящее имя — играл на разогреве у всех панков и пост-панков на концертах в Бельгии. Больше было некому. И он рассказал, что перед концертом Кертис сидел отдельно и ни с кем не контактировал, а остальные участники группы слушали свежий альбом ABBA и мечтали записать что-нибудь настолько же популярное. Подобные истории во всех книгах и многих интервью, но мне было важно услышать это из первых уст: мне показалось, что он мешал им своей мрачностью, мешал играть музыку, которую они хотели. Это (не)маленькая трагедия каждой группы — когда вы можете быть успешны только вместе, но по куче причин вы не можете быть вместе. Кертис первым нашел выход из ситуации.
Он поставил на проигрыватель альбом Игги Попа «Идиот». Названный так по роману Достоевского. И покончил с собой за шаг до славы. Понимая, что делает и зная, что свет юпитеров и вспышки репортеров убьют его долгой, мучительной и ярко освещенной смертью. Он выскочил сразу, и никто никогда не узнает, как он чувствовал этот разлад между своей великой силой и абсолютной слабостью.
А если бы… Увы, никаких сослагательных наклонений. Не надо придумывать как бы он выглядел в свои 70, пусть этим займется нейросеть. Иэн Кертис останется двадцатилетним. И не смерть сделала его героем. Она была его гидом из первой строчки Disorder, провернув старый трюк всех экскурсоводов — забрала жизнь, принесла вечную славу. Умолчав, что слава ни к чему тому, кого нет.
