В Самарской опере поставили “Снегурочку”

В одном из интер­вью музы­каль­ный руко­во­ди­тель теат­ра, Алек­сандр Ани­си­мов, ска­зал, что театр идет «по пути тра­ди­ци­он­но­го вопло­ще­ния всех клас­си­че­ских про­из­ве­де­ний». Види­мо, это совер­шен­но не отно­сит­ся к опе­рам Рим­ско­го-Кор­са­ко­ва. Конеч­но, не дай бог, в новой поста­нов­ке нет ника­ких «совре­мен­ных интер­пре­та­ций», а вот заси­лье тех­ни­ки пол­но­стью сби­ва­ет стол­ку.

Опе­ра начи­на­ет­ся, как и поло­же­но с Про­ло­га, в кото­ром Вес­на рас­ска­зы­ва­ет о сво­ей доче­ри от Деда Моро­за, Сне­гу­роч­ке, затем появлет­ся сам Дед Мороз и они с Вес­ной спо­рят о том, где про­ве­сти Сне­гу­роч­ке лето, укрыть­ся ли в лес­ном тере­ме или пой­ти к людям. Речи­та­тив и ария Вес­ны, сце­на с Дедом Моро­зом в общей слож­но­сти зани­ма­ют око­ло деся­ти минут. Десять минут в поста­нов­ке опер­но­го теат­ра на сцене ниче­го нет. Даже пев­цов. На белых сте­нах и на полу дви­га­ют­ся видео­про­ек­ции с лица­ми, нало­жен­ны­ми на зим­ние и весен­ние пей­за­жи. Лица откры­ва­ют рот, мор­га­ют, неиз­вест­но отку­да, но явно не со сце­ны, доно­сит­ся пение.

Как-то глав­ный балет­мей­стер теат­ра, Кирилл Шмор­го­нер, на вопрос, не заме­нит ли интер­нет бале­та, ска­зал: «Я думаю, что театр намно­го инте­рес­нее. Живое искус­ство все­гда инте­рес­нее того, что на экране». А теперь пред­ставь­те, вы при­хо­ди­те в театр, а там — экран. Вы не види­те людей, их дви­же­ний, их игры, их кра­соч­ных костю­мов, не види­те пора­зи­тель­ных деко­ра­ций, не удив­ля­е­тесь сла­жен­но­сти дей­ствий работ­ни­ков сце­ны, как хит­ро­ум­но они умуд­ря­ют­ся пере­но­сить дей­ствие из одно­го места — в дру­гое, вме­сто все­го это­го — экран с гово­ря­щи­ми голо­ва­ми.

Такую «циф­ро­вую» наход­ку нель­зя судить слиш­ком стро­го, режис­сер-поста­нов­щик Миха­ил Пан­джа­вид­зе все­го лишь хотел пока­зать нам, что Вес­на и Дед Мороз — духи при­ро­ды, кото­рым него­же являть­ся в телес­ной обо­лоч­ке. Хотя у этих духов есть и вполне мате­ри­аль­ная дочь, да и раз­го­вор Сне­гу­роч­ки с мате­рью, лицо кото­рой нахо­дит­ся где-то под нога­ми у Сне­гу­роч­ки кажет­ся неудач­ной наход­кой.

Столь лег­кий и удоб­ный для поста­нов­щи­ков при­ем — про­ек­ция на сце­ну пей­за­жей и видов дере­вень — лишая про­ис­хо­дя­щее на сцене веще­ствен­ной кон­крет­но­сти, при­во­дит к неиз­беж­ным казу­сам. Так после пер­вой пес­ни Леля Сне­гу­роч­ка дарит ему цве­ток, и экра­ны сза­ди пока­зы­ва­ют зеле­ный лес, а уже в сле­ду­ю­щей сцене, где Купа­ва рас­ска­зы­ва­ет Сне­гу­роч­ке о сво­ем жени­хе, и появ­ля­ет­ся Миз­гирь, перед нами избуш­ки, покры­тые мет­ро­вым сло­ем сне­га. «Живые» деко­ра­ции таких скач­ков во вре­ме­ни бы не допу­сти­ли.

Поста­нов­ка «Сне­гу­роч­ки» — это экза­мен для любо­го теат­ра. Извест­но, что пье­са-фее­рия была зака­за­на А.Н.Островскому для трех теат­раль­ных трупп: дра­ма­ти­че­ской, опер­ной и балет­ной. И пред­став­ле­ние «Сне­гу­роч­ки» долж­но бы пре­вра­тить­ся в необык­но­вен­ней­шее зре­ли­ще, в кото­ром театр пока­зы­ва­ет свои воз­мож­но­сти в обла­сти пев­че­ско­го искус­ства, хорео­гра­фии, деко­ра­ций, воз­мож­но­стей сце­ны и ста­ти­стов. В опе­ре долж­ны петь дере­вья и горя­щий в огне Мас­ле­ни­ца, Миз­гирь дол­жен блуж­дать, окру­жен­ный при­зра­ка­ми Сне­гу­роч­ки, а дочь Деда Моро­за долж­на таять и петь одно­вре­мен­но, в общем, забот поста­нов­щи­кам полон рот.

Но Самар­ский театр все хорео­гра­фи­че­ские номе­ра, пляс­ки ско­мо­ро­хов и птиц выбро­сил, всех духов при­ро­ды загнал за сце­ну и, что­бы дол­го не объ­яс­нять, поче­му у Мас­ле­ни­цы муж­ской голос, его тоже загнал туда же, и горя­щее чуче­ло так и не ожи­ва­ет. Блуж­да­ния и тая­ния све­де­ны к исчез­но­ве­нию в люке — не самый пло­хой вари­ант. А все абсо­лют­но деко­ра­ции, кро­ме кра­ше­ных тынов, были про­ек­ци­я­ми.

Труд­но оце­ни­вать харак­тер роди­те­лей Сне­гу­роч­ки, Вес­на полу­чи­лась доб­рая и улыб­чи­вая, но она не дви­га­ла голо­вой, у нее не было рук, и ее мате­рин­ский, а по сути — чело­ве­че­ский потен­ци­ал, так и не был рас­крыт. Сне­гу­роч­ка и Купа­ва — две подру­ги были в спек­так­ле един­ствен­ны­ми поло­жи­тель­ны­ми геро­я­ми. При­ем­ные роди­те­ли геро­и­ни, нищие Бобыль и Бобы­ли­ха, хотя в ред­кие момен­ты сво­е­го появ­ле­ния на сцене созда­ва­ли при­вле­ка­тель­ное коми­че­ское впе­чат­ле­ние (после сожже­ния Мас­ле­ни­цы и во двор­це Берен­дея), но гру­бые толч­ки, кото­рые раз­да­ет Бобыль Сне­гу­роч­ке перед Миз­ги­рем, и маха­ние на нее рука­ми, дела­ет образ ста­ри­ков абсо­лют­но оттал­ки­ва­ю­щим и сни­жа­ет общий пафос опе­ры. То же каса­ет­ся Миз­ги­ря, кото­рый свя­зы­ва­ет Сне­гу­роч­ку верев­кой и тас­ка­ет по полу. Очень труд­но после это­го понять геро­и­ню, кото­рая, полу­чив спо­соб­ность любить, влюб­ля­ет­ся имен­но в него, сво­е­го недав­не­го обид­чи­ка. Она кажет­ся дурой.

Не состы­ко­вал режис­сер и пове­де­ние царя Берен­дея. Вто­рой акт откры­ва­ет­ся празд­нич­ным сто­лом во двор­це царя, но гостей в зале нет, а стол нужен, толь­ко что­бы царь на него забрал­ся. Стоя на сто­ле и тюкая Бер­мя­ту в блю­до, он поет о том, что в людях мало «горяч­но­сти любов­ной» и «слу­же­нья кра­со­те» — сло­ва совер­шен­но не вяжу­щи­е­ся с его пове­де­ни­ем каприз­но­го тира­на. В фина­ле вме­сто само­убий­ства Миз­ги­ря нам пока­жут, как Берен­дей све­тя­щим­ся жез­лом загнал несчаст­но­го жени­ха Сне­гу­роч­ки под зем­лю. Трак­тов­ка Берен­дея как «паро­дии» на царя и как язы­че­ско­го шама­на встре­ча­ет­ся в музы­ко­вед­че­ской лите­ра­ту­ре, но самар­ский экс­пе­ри­мент пока­зал, что такой образ совер­шен­но не соот­но­сит­ся с тек­стом, кото­рый он поет, с тек­стом, кото­рый нель­зя пони­мать иро­ни­че­ски, ведь он объ­яс­ня­ет, ради чего гото­ва была погиб­нуть Сне­гу­роч­ка.

Осо­бым ноу-хау стал образ Леля, люби­мо­го пев­ца Сне­гу­роч­ки. На сцене теат­ра он стал боже­ством огня, впро­чем, совсем не страш­ным. Оран­же­вым костю­мом с шаро­ва­ра­ми и с подо­би­ем рас­пу­ше­ной льви­ной гри­вы на голо­ве режис­сер решил сра­зу две почти нераз­ре­ши­мые зада­чи: свя­зал образ Леля с горя­чим солн­цем, что вхо­ди­ло в пла­ны и Рим­ско­го-Кор­са­ко­ва, и Ост­ров­ско­го, и уби­ра­ет ненуж­ные в спек­так­ле кате­го­рии «12+» раз­мыш­ле­ния о жен­щине в муж­ском костю­ме пас­ту­ха. тре­бу­ю­щей у Сне­гу­роч­ки поце­луя.

Смаз­ли­во­го пас­ту­ха-баб­ни­ка из-за его высо­ко­го голо­са все­гда пели жен­щи­ны, и, как выра­зи­лась испол­ни­тель­ни­ца роли Леля, Юлия Мар­ко­ва, «зри­те­ля отвле­ка­ет мысль об этом во вре­мя про­смот­ра спек­так­ля». Все-таки клас­си­че­ская опе­ра — это серьез­ная про­вер­ка теат­ра и зри­те­лей на вме­ня­е­мость. Теперь вме­сто пас­ту­ха — оран­же­вое чуче­ло-мяу­че­ло, дет­ский бес­по­лый ани­ма­тор, кото­ро­го Берен­дей по при­выч­ке зовет «пев­цом люб­ви». Но костюм кота обя­зы­ва­ет, и Лель ведет себя как злой домаш­ний пито­мец: бро­са­ет цве­ток, пода­рен­ный Сне­гу­роч­кой, рань­ше, чем появ­ля­ют­ся дру­гие девуш­ки. То есть дела­ет это не ради них, а назло Сне­гур­ке. И, конеч­но, он, лишен­ный, пусть, теат­раль­ной, но все же кра­со­ты, ассо­ци­и­ру­ю­щий­ся исклю­чи­тель­но с костром (через него в фина­ле пры­га­ют берен­деи) не вызы­ва­ет ника­ко­го сочув­ствия, а вос­при­ни­ма­ет­ся, как хит­рая лиса, сожрав­шая бед­ную Сне­гур­ку.

Финал видо­из­ме­нен в уго­ду тем, кто не читал Ост­ров­ско­го, а толь­ко дет­скую сказ­ку: Сне­гу­роч­ка не про­сто тает от люб­ви, дети бы это­го не поня­ли, она бежит к Миз­ги­рю, но попа­да­ет­ся в лапы Леля-кост­ра (он же боже­ство люб­ви). Далее сле­ду­ет кра­си­вая сце­на в объ­я­ти­ях Леля: зна­ме­ни­тое тая­ние Сне­гу­роч­ки, тро­га­тель­ней­шее: «Но что со мной? Бла­жен­ство или смерть?», омра­ча­е­мая в фина­ле толь­ко стран­ным убий­ством отча­яв­ше­го­ся Миз­ги­ря от рук царя Берен­дея.

Несмот­ря на отдель­ные пре­крас­ные номе­ра и удач­ное кое-где исполь­зо­ва­ние деко­ра­ций, опе­ра не ста­ла фее­ри­ей, а была толь­ко блуж­да­ни­ем геро­ев по пустой ком­на­те с дви­жу­щи­ми­ся пола­ми (созда­ва­лось впеч­та­ле­ние, что даже царь Берен­дей живет на ули­це).

Сама попыт­ка пере­ад­ре­со­вать взрос­лую опе­ру с любов­ны­ми тре­уголь­ни­ка­ми, дет­ской ауди­то­рии кажет­ся неудач­ной. В народ­ных сказ­ках, понят­ным млад­шим школь­ни­кам, нет люб­ви, в них жены мужьям доста­ют­ся. А «Сне­гу­роч­ка» Ост­ров­ско­го и Рим­ско­го-Кор­са­ко­ва — о поло­вом созре­ва­нии, о стра­сти, о готов­но­сти отдать­ся и погиб­нуть. Не даром Лель в либ­рет­то поет Сне­гу­роч­ке: «Учись любить и знай, что Лелю не дет­ская любовь нуж­на». Впро­чем, эти сло­ва из опе­ры тоже выки­ну­ли.

Сер­гей Балан­дин