Je ne sais quoi, или «Сам ты хипстер!»

Я – в трен­де. В Ночь музеев почув­ство­ва­ли хип­стер­скую поступь на сво­ей тер­ри­то­рии, и уже тут как тут: «Вик­тор Вик­то­ро­вич, мож­но я напи­шу ста­тью про хип­сте­ров?» Вот ведь, тоже знак: рож­ден­ная в СССР! Дай­те мне шаш­ку, дай­те мне коня, поска­чу и поруб­лю вра­га: «любо, брат­цы, любо, любо, брат­цы, жить».

«Враг» явил­ся ко мне мяг­кой и рав­но­душ­ной посту­пью в кедах converse, задум­чи­вый и to be hip (в теме), в скин­ни, в май­ке, в вяза­ном кар­ди­гане, в очках и нагру­жен­ный арт­ха­ус­ным кино и совре­мен­ным искус­ством, а пото­му – паря­щий над.

Паря­щий над – это когда чело­век про­хо­дит в дверь, не заме­чая оче­ре­ди. Это как когда леги­тим­ные авто­мо­би­ли­сты горо­да сто­ят послуш­но в оче­ре­ди, а кто-то объ­ез­жа­ет их по обо­чине или при­стра­и­ва­ет­ся и вты­ка­ет­ся в пово­рот со вто­ро­го ряда. Хам­ство, оно ведь может быть на BMW с тре­мя шестер­ка­ми, а может быть и в кедах.

Хам­ство – это когда не заме­ча­ешь людей. Когда идешь напро­лом, пото­му что тебе так нра­вит­ся. Идешь и утвер­жда­ешь свою куль­ту­ру в горо­де. Как пра­ви­ло, мар­ги­наль­ную – вне зави­си­мо­сти от того, в кедах она или на BMW. И обра­зо­ва­ние в этом слу­чае игра­ет не самую важ­ную роль.

Как в три­ло­гии Гари­на-Михай­лов­ско­го мать Тёмы Кар­та­шо­ва объ­яс­ня­ла сыну: «Нет, ты умыш­лен­но себя обма­ны­ва­ешь: твои пред­став­ле­ния о чести тонь­ше, чем у Ере­мея. Для него недо­ступ­но то, что понят­но тебе. – Пото­му что я обра­зо­ван­нее. – Пото­му что ты вос­пи­тан­нее… Обра­зо­ва­ние одно, а вос­пи­та­ние дру­гое».

В этом диа­ло­ге заклю­чен не толь­ко глав­ный пред­мет спо­ра меж­ду ари­сто­кра­та­ми и демо­кра­та­ми XIX века (бле­стя­ще опи­сан­ный в моно­гра­фии Ири­ны Папер­но «Семи­о­ти­ка пове­де­ния: Нико­лай Чер­ны­шев­ский – чело­век эпо­хи реа­лиз­ма»), но и сего­дняш­нее про­ти­во­сто­я­ние меж­ду людь­ми, вос­пи­тан­ны­ми в куль­ту­ре, и (услов­но) «хип­сте­ра­ми» – бро­дя­га­ми, при­шед­ши­ми и воз­ве­стив­ши­ми само­уве­рен­но: «Я – как Блок».

Я не берусь судить, но смею пред­по­ло­жить, что повсе­днев­ность про­чи­ты­ва­ет «хип­сте­ра» в тол­пе с точ­ки зре­ния пустяч­ных дета­лей внеш­не­го вида, импли­цит­ных харак­тер­ных зна­ков при­об­ще­ния, о кото­рых писал Ролан Барт в ста­тье «Ден­дизм» при­ме­ни­тель­но к дру­гой эпо­хе и дру­го­му явле­нию: очки, боро­да, кеды, джин­сы, май­ка, кар­ди­ган, тон­не­ли, дис­курс, поход­ка, круг инте­ре­сов, сре­да кафеш­но­го оби­та­ния и т. д. А сами «хип­сте­ры» наста­и­ва­ют на про­чте­нии сво­ей иден­тич­но­сти по ана­ло­гии с «ниги­ли­ста­ми» XIX века:

«Каков же был ниги­лист в повсе­днев­ной жиз­ни? По опре­де­ле­нию одно­го из совре­мен­ни­ков, лич­ность ново­го типа стро­и­лась на «трех ипо­ста­сях» иде­а­ла, про­воз­гла­шен­но­го рома­ном «Что делать?», – «сво­бо­да мыс­ли», «раз­ви­тая подру­га жиз­ни» и «разум­ный труд». Новый чело­век был раци­о­на­ли­стом и пози­ти­ви­стом, испо­ве­до­вав­шим без­гра­нич­ную веру в нау­ку: по выра­зи­тель­ной фор­му­ле Писа­ре­ва, «спа­се­ние и обнов­ле­ние рус­ско­го наро­да» лежа­ло в «рас­пла­стан­ной лягуш­ке».

В сфе­ре чувств и отно­ше­ний с жен­щи­ной новый чело­век руко­вод­ство­вал­ся зада­чей спо­соб­ство­вать «сво­бо­де серд­ца» и «реа­би­ли­та­ции пло­ти», а так­же пра­ву жен­щи­ны на обра­зо­ва­ние и про­фес­си­о­наль­ную дея­тель­ность как сви­де­тель­ствам под­лин­но­го рав­но­пра­вия (в этом смыс­ле База­ров был не вполне новым чело­ве­ком).

Нако­нец, новый чело­век был чело­ве­ком дей­ствия, работ­ни­ком в мастер­ской мира. При этом лите­ра­ту­ра (и преж­де все­го роман «Что делать?») снаб­ди­ла ниги­лизм не толь­ко эти­ми общи­ми запо­ве­дя­ми, но и кон­крет­ной про­грам­мой быто­во­го пове­де­ния. По сло­вам А. М. Ска­би­чев­ско­го, «соци­а­лизм делал­ся таким обра­зом обя­за­тель­ным в повсе­днев­ной буд­нич­ной жиз­ни, не исклю­чая пищи, одеж­ды, жилищ и пр.».

Заме­ча­тель­ное (неодоб­ри­тель­ное) опи­са­ние жен­щи­ны-ниги­лист­ки появи­лось в газе­те «Весть» в 1864 году: боль­шин­ство ниги­ли­сток лише­ны жен­ской гра­ции и не име­ют нуж­ды наме­рен­но куль­ти­ви­ро­вать дур­ные мане­ры, они без­вкус­но и гряз­но оде­ты, ред­ко моют руки и нико­гда не чистят ног­ти, часто носят очки, стри­гут (а ино­гда и бре­ют) воло­сы… Они чита­ют почти исклю­чи­тель­но Фей­ер­ба­ха и Бюх­не­ра, пре­зи­ра­ют искус­ство, обра­ща­ют­ся к моло­дым людям на «ты», не стес­ня­ют­ся в выра­же­ни­ях, живут само­сто­я­тель­но или в фалан­сте­рах и гово­рят более все­го об экс­плу­а­та­ции тру­да, абсурд­но­сти инсти­ту­ции семьи и бра­ка, и об ана­то­мии.

Неоте­сан­ность, отсут­ствие бла­го­вос­пи­тан­но­сти, кото­рые были харак­тер­ны для мно­гих раз­но­чин­цев, не обу­чав­ших­ся хоро­шим мане­рам, наме­рен­но куль­ти­ви­ро­ва­лись и теми, кто был нело­вок от при­ро­ды, и теми, кто вла­дел навы­ка­ми свет­ско­го пове­де­ния. Гру­бость, небреж­ность в одеж­де и даже неопрят­ность ста­ли зна­чи­мы­ми, идео­ло­ги­че­ски весо­мы­ми при­зна­ка­ми, кото­рые отде­ля­ли ниги­ли­стов как от чле­нов про­ти­во­по­лож­но­го лаге­ря (тра­ди­ци­о­на­ли­стов и реак­ци­о­не­ров), так и от обыч­ных людей»…

Одним маль­чи­кам и девоч­кам повез­ло родить­ся в семьях, про­ни­зан­ных куль­ту­рой. Где зву­чал рояль, где обсуж­да­лись новые про­из­ве­де­ния, напе­ча­тан­ные в «Ино­стран­ке», где с доре­во­лю­ци­он­ных вре­мен хра­ни­лись аль­бо­мы живо­пи­си. А дру­гие маль­чи­ки и девоч­ки при­шли из дру­гой соци­аль­но­сти, незна­ко­мой с je ne sais quoi. Для обще­ства рабо­чих и кре­стьян, кста­ти, более рас­про­стра­нен­ной. В лек­си­коне их нет сло­ва aimable (любез­ный), а в пове­де­нии того, что это сло­во выра­жа­ет.

Как пишет в иссле­до­ва­нии о систе­ме дво­рян­ско­го вос­пи­та­ния О. Мура­вье­ва: «Честер­филь­ду, навер­ное, не мог­ло при­снить­ся и в страш­ном сне, чтоб эти угрю­мые и само­уве­рен­ные люди полу­чи­ли воз­мож­ность силой навя­зы­вать всем свои взгля­ды. Не так уж уди­ви­тель­но, что пре­успе­ли они имен­но в Рос­сии, где куль­тур­ная эли­та не име­ла ни доста­точ­но проч­но­го поло­же­ния в госу­дар­стве, ни реаль­но­го вли­я­ния на народ».

Воз­вра­ща­ясь же к моно­гра­фии И. Папер­но: «Писа­те­ли-дво­ряне, сотруд­ни­чав­шие с «Совре­мен­ни­ком», назы­ва­ли Чер­ны­шев­ско­го «кло­по­во­ня­ю­щий гос­по­дин». Авдо­тья Пана­е­ва, жена одно­го из редак­то­ров «Совре­мен­ни­ка», Ива­на Пана­е­ва, сама актив­но печа­тав­ша­я­ся в жур­на­ле, вспо­ми­на­ла, что Тур­ге­нев, Павел Аннен­ков и даже Васи­лий Бот­кин, сын бога­то­го куп­ца, тор­го­вав­ше­го чаем, и близ­кий друг Белин­ско­го, скеп­ти­че­ски отно­си­лись к тому, что они назы­ва­ли втор­же­ни­ем семи­на­ри­стов в жур­нал.

Афа­на­сий Фет, отнюдь не сочув­ство­вав­ший про­ник­но­ве­нию пле­бе­ев в рус­скую куль­тур­ную эли­ту, точ­но сфор­му­ли­ро­вал суть кон­флик­та: «Понят­но, что туда, где люди этой сре­ды, чув­ствуя свою силу, появ­ля­лись как домой, они вно­си­ли свои при­е­мы обще­жи­тия. Я гово­рю здесь не о родо­слов­ных, а о той бла­го­вос­пи­тан­но­сти, на кото­рую ука­зы­ва­ет фран­цуз­ское выра­же­ние enfant de bonne maison, рядом с его про­ти­во­по­лож­но­стью».

Но оппо­зи­ция «ари­сто­крат – ниги­лист» рус­ской куль­ту­ры XIX века не аутен­тич­на оппо­зи­ции «хип­стер – ? (я не сфор­му­ли­ро­ва­ла, кто, не нашла чет­ко­го соци­о­куль­тур­но­го поня­тия)» нача­ла XXI века. Для ниги­ли­стов и их куль­тур­ных кодов под­хо­ди­ла в каче­стве эпи­гра­фа репли­ка из «Анны Каре­ни­ной»: «Не то что совсем ниги­лист, но, зна­ешь, ест ножом».

Наши совре­мен­ные город­ские «хип­сте­ры» вели­ко­леп­но управ­ля­ют­ся с палоч­ка­ми в япон­ских забе­га­лов­ках и зна­ют мас­су обще­ми­ро­вых словечек/​определений/​понятий/​знаков, что в ресто­ран­ном меню, что, к при­ме­ру, в сек­се (для необ­ра­зо­ван­ных дуро­чек могут ски­нуть ссыл­ку из Вики­пе­дии).

У нас на ист­фа­ке уни­вер­си­те­та за 20 лет моей пре­по­да­ва­тель­ской дея­тель­но­сти я наблю­да­ла за самы­ми раз­ны­ми сту­ден­та­ми. Были такие вот прям оба­яш­ки, твор­че­ские, милые, но не уме­ю­щие идти по голо­вам. Они сей­час рабо­та­ют в музе­ях, в архи­вах. Очень хоро­шие про­фес­си­о­на­лы. При­дум­щи­ки и умнич­ки. Но не «хип­сте­ры». Поэто­му их ини­ци­а­ти­ва не слыш­на, они не могут себя утвер­дить, защи­тить, про­дви­нуть.

А были такие, кото­рые при­хо­дят лег­кой посту­пью в кедах, мило улы­ба­ют­ся и гово­рят: «Это мое – мне это нра­вит­ся!» И про­сто осу­ществ­ля­ют захват тер­ри­то­рии на осно­ва­нии глав­но­го досто­ин­ства: насту­па­тель­ной актив­но­сти.

Вре­мя сей­час такое – ори­ен­ти­ро­ван­ное на успех и резю­ме. Само­пре­зен­та­ция, само­про­дви­же­ние, само­вы­дви­же­ние. Лег­кой посту­пью в кедах по голо­вам. Пиар­щик – как повсе­днев­ный текст пове­де­ния. И даже обра­зо­ва­ние, кото­рое было недо­ста­точ­ным для Чер­ны­шев­ско­го и его кру­га «семи­на­ри­стов», тоже роли не игра­ет. Как гово­рит­ся в учеб­ни­ке по ими­дже­ло­гии: «У Вас есть толь­ко 3 мину­ты, что­бы про­из­ве­сти впе­чат­ле­ние!» Так и полу­ча­ет­ся: «Боро­да, джин­сы и меж­ду про­чи­тан­ны­ми сти­ха­ми Бло­ка такое уже леген­дар­но-хип­стер­ское: ТЧК».

P.S. Я, навер­ное, «обзы­ва­юсь», и мне, навер­ное, стыд­но.

Зоя Кобо­зе­ва 

Док­тор исто­ри­че­ских наук, доцент Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Рису­нок Анны Эги­ды

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра», № 11 (99) за 2016 год