Тимофеич, он же – Мастер, он же – Нагайка, он же – отец родной

Подо­зре­ние было, что артист­ке надо уметь не толь­ко гово­рить моно­ло­ги. Надо бы еще и пля­сать. Или хотя бы петь. А я ни в какие ноты не попа­даю. И когда набра­лась духу, то на пер­вом же экза­мене, а пер­вый – по спе­ци­аль­но­сти, поня­ла, что подо­зре­ния мои небес­поч­вен­ны. Кто-то из комис­сии пред­ло­жил изоб­ра­зить лез­гин­ку (жен­скую пар­тию) под мое соб­ствен­ное ла-ла-ла. Вопрос о том, что­бы еще и чего-нибудь спеть, отпал сам собой. Но како­во было мое изум­ле­ние, когда на листоч­ке с оцен­ка­ми, что выве­ши­ва­ют для аби­ту­ры, я обна­ру­жи­ла про­тив сво­ей фами­лии пятер­ку!

Кро­ме «потряс­шей» экза­ме­на­то­ров лез­гин­ки, была еще, конеч­но же, та самая Липоч­ка, и бас­ня была, и был какой-то, уж не пом­ню какой, стих. И режис­сер­ский сце­на­рий пье­сы у меня имел­ся. Но, если уж совсем начи­сто, то и это все был про­дукт весь­ма сомни­тель­но­го каче­ства. И тем не менее – пять. А кон­курс же. У меня прям дыха­ние спер­ло. Нет, ну мы там еще и исто­рию сда­ва­ли, и лит-ру. Но это все я пом­ню, как «сын» лей­те­нан­та Шмид­та вос­ста­ние на бро­не­нос­це «Оча­ков». Смут­но. А сда­чу спец­пред­ме­та пом­ню отчет­ли­во. И, конеч­но же, моя пятер­ка по спе­ци­аль­но­сти цели­ком на сове­сти доцен­та КГИК, а теперь уже СГИК, Алек­сандра Тимо­фе­е­ви­ча Золо­ту­хи­на.

Кро­ме Золо­ту­хи­на нас, конеч­но, смот­ре­ли и слу­ша­ли еще и дру­гие люди, но у Золо­ту­хи­на был реша­ю­щий голос, пото­му что имен­но он наби­рал курс, а для Золо­ту­хи­на на при­ем­ных экза­ме­нах, меж­ду нами гово­ря, и моно­лог, и стих, и бас­ня – дело деся­тое: он же все до экза­ме­на реша­ет, на собе­се­до­ва­нии. А бесе­до­вал он с нами один, безо вся­кой комис­сии.

Фрун­зе, 138, ком­на­та в полу­под­ва­ле. Топ­чем­ся у две­ри нерв­ной куч­кой. Чер­ной зави­стью зави­дую Андрю­хе Шапо­ва­ло­ву: у меня режис­сер­ская раз­ра­бот­ка в тет­рад­ке и от руки, а у него напе­ча­та­на на машин­ке и даже есть и эски­зы.

Тол­ка­ют в бок: иди уже – тебя вызы­ва­ют! Воз­ду­ху набра­ла, ныряю – тем­но. Стол толь­ко осве­щен немно­го, а за сто­лом вью­нош с кар­ти­ны Ильи Ефи­мо­ви­ча Репи­на «Пуш­кин чита­ет свою поэ­му перед Дер­жа­ви­ным». И глав­ное – гла­за. Горя­чие такие! А голос вовсе даже и не маль­чи­ше­ский. Муж­чин­ский голос. И вот он этим сво­им муж­чин­ским голо­сом мне гово­рит… Что же он мне ска­зал?.. Что-то спро­сил. А может, даже и не было ника­ких слов. Золо­ту­хин – он же очень даже лег­ко и без слов может общать­ся. Одной толь­ко силой мыс­ли. Через вот эти свои пыла­ю­щие гла­за. Да и неваж­но, были сло­ва или их не было. Важ­но, что я рас­чех­ли­лась. А что­бы я тогдаш­няя рас­чех­ли­лась…

Жизнь моя – собра­нье неле­по­стей. У меня даже такое серьез­ное меро­при­я­тие, как роды, обя­за­тель­но в «комедь» пре­вра­ща­ет­ся. Так что про себя я обыч­но мол­чу. А уж еже­ли к стен­ке при­прут… Не то что­бы вру – при­укра­ши­ваю. Что­бы все как у людей. А тут… Чужо­му дядь­ке, пусть он даже и выгля­дел как ровес­ник, я нача­ла вдруг рас­ска­зы­вать такое, что и сей­час, кожу свою через жур­на­ли­сти­ку утол­стив, не рас­ска­жу нико­му. Даже если будут пытать утю­гом. А Золо­ту­хин каким-то шаман­ским спо­со­бом из меня это вытя­нул.

Потом, мно­го лет спу­стя, мы вспо­ми­на­ли с ним эту нашу бесе­ду. Я все допы­ты­ва­лась: чего он во мне угля­дел? А он гово­рит, груп­па кро­ви у нас одна ока­за­лась.

Вот так вот, по груп­пе кро­ви, я и ста­ла сту­дент­кой. И пер­вое вре­мя толь­ко и дела­ла, что зани­ма­лась любо­вью.

Леген­дар­ная теперь 22‑я ауди­то­рия. Самое пер­вое заня­тие. Под­мост­ки – буд­то их пес­ком дра­и­ли. Сте­ны затя­ну­ты чер­ным. Вдоль стен – ска­мей­ки спорт­заль­ные. А на ска­мей­ках – мы, те, кто сов­пал с Тимо­фе­и­чем по груп­пе кро­ви. Друг про­тив дру­га сидим. Про­тив меня – Шапо­ва­лов, и я абсо­лют­но уве­ре­на, что боль­ше­го сно­ба в жиз­ни сво­ей не встре­ча­ла и не встре­чу впредь.

На самом деле Андрю­ха – в дос­ку свой и пре­доб­рей­шей души. Я же напри­ду­мы­ваю себе веч­но вся­ко­го. Ну и тут напри­ду­мы­ва­ла и с Шапо­ва­ло­вым все экза­ме­ны пики­ро­ва­лась. А Золо­ту­хин такие шту­ки сечет на раз. Ну и ска­зал, что мы будем рабо­тать в паре. И – зада­ние на сес­сию, не толь­ко нам с Андрю­хой, всей груп­пе: «Вы долж­ны полю­бить друг дру­га». А ему ж не попе­ре­чишь, Золо­ту­хи­ну. Ну, мы и нача­ли зани­мать­ся любо­вью. Я об вот этих упраж­не­ни­ях и этю­дах на вза­и­мо­от­но­ше­ния. Обо всех этих зна­ме­ни­тых крю­чоч­ках и петель­ках. И, черт побе­ри, мы таки полю­би­ли друг дру­га. А полю­би­ли, как нам Тимо­фе­ич потом объ­яс­нил, за то, что нача­ли один в дру­гом откры­вать. И за то, что в нас самих свер­ша­лось день за днем на заня­ти­ях.

Витя Куроч­кин. Он же тоже с наше­го кур­са. Толь­ко мы с Шапо­ва­ло­вым учи­лись заоч­но, а Витя – очно. Витя тоже гово­рил про любовь. «Любовь – един­ствен­ное, что дер­жит почти бес­смыс­лен­ный круг этой жиз­ни», – гово­рил он потом, рабо­тая главре­жем Сыз­ран­ской дра­мы. Берд­ни­ков, еще один наш сокурс­ник, назы­ва­ет это печа­тью Масте­ра. Но если вы дума­е­те, что Тимо­фе­ич – это такой херу­вим, то вот не надо. Зна­е­те, как меж нас, сту­ден­тов, Золо­ту­хи­на зва­ли? Нагай­ка. А пото­му что «до пол­ной гибе­ли все­рьез». Дру­го­го искус­ства Золо­ту­хин не при­ни­ма­ет. А тем­пе­ра­мент-то беше­ный.

Толь­ко одна исто­рия. Про того же Берд­ни­ко­ва. Ника­кой он еще не Андрей Вик­то­ро­вич, ника­кой не веду­щий актер Маг­ни­то­гор­ской дра­мы – сту­дент и занят сра­зу в двух золо­ту­хин­ских спек­так­лях: в кур­со­вом по Шекс­пи­ру и в «Жесто­ких играх», что ста­вят­ся в клу­бе 905-го года. В пье­се Арбу­зо­ва Андрей игра­ет Кая, вот это­го несчаст­но­го оди­но­ко­го маль­чиш­ку – жерт­ву жесто­ких роди­тель­ских игр. А у Кая там моно­лог, очень для акте­ра тяже­лый, и он у Андрея не полу­ча­ет­ся. Одна репе­ти­ция, вто­рая, тре­тья… На чет­вер­тую Золо­ту­хин при­хо­дит с гвоз­дем. Здо­ро­вен­ный такой, сан­ти­мет­ров 20. Вби­ва­ет этот гвоз­ди­ще в сце­ну и гово­рит Андрею: «К кон­цу моно­ло­га выта­щишь». И Андрю­ха вытас­ки­ва­ет.

До «пол­ной гибе­ли все­рьез». Еще один урок Масте­ра. Еще одна печать. И неваж­но, чем ты, его уче­ник, зани­ма­ешь­ся. Ста­вишь ли спек­так­ли, пишешь ли тек­сты, пре­по­да­ешь или водишь неф­те­на­лив­ные тан­ке­ры. Ты дол­жен делать это со всею стра­стью, на какую спо­со­бен.

И учил жесто­ко – ходи­ли с обо­дран­ной кожей. А так, конеч­но, отец. И все­гда рядом. Ну вот, ска­жем, я. Я ж отста­ла от наше­го кур­са. Дети и все такое. Но если бы не Золо­ту­хин, госа бы не сда­ла. Опоз­да­ла. При­бе­гаю – все уже сда­ли, все в кори­до­ре тол­пой и страш­ным шепо­том: «Вну­ко­ва, там твой Золо­ту­хин чуть ли не час сидит, девуш­ку уго­ва­ри­ва­ет, чтоб не ушла».

Сда­ва­ли марк­сизм-лени­низм. Отво­ри­ла дверь – сидят. Пре­по­да­ва­тель­ни­ца, а про­тив нее Золо­ту­хин вер­хом на сту­ле. Он и на диплом­ный спек­такль ко мне при­хо­дил. Вме­сте с Витей Куроч­ки­ным и при­хо­ди­ли. Витя тогда уже тоже пре­по­да­вал. А Юра Пар­шин пре­по­да­ет по сию пору, заве­ду­ет кафед­рой. А Юра Панюш­кин – «Золо­той бард Рос­сии» и все такой же роман­тик. А Кияш­ко я не узна­ла. Мате­рый такой чело­ве­чи­ще. Дирек­тор Вол­го­град­ской област­ной филар­мо­нии Вик­тор Нико­ла­е­вич Кияш­ко. А был такой неж­ный маль­чик…

Они все были чу́дные, эти маль­чи­ки с очно­го. И все девоч­ки инсти­ту­та схо­ди­ли по этим маль­чи­кам с ума. И маль­чи­ки, конеч­но же, были в Доме акте­ра, где чество­ва­ли их Масте­ра. Наро­ду было – раз­ве что на люст­рах не висе­ли. А что вы хоти­те: Золо­ту­хин пол­ве­ка в про­фес­сии. Уче­ни­ков – сот­ни: акте­ры, режис­се­ры, дра­ма­тур­ги, писа­те­ли, мини­стер­ские и про­сто чинов­ни­ки, арт- и про­сто дирек­то­ра; тьми­ща на ТВ, в газе­тах, педа­го­гов. И есть даже один капи­тан даль­не­го пла­ва­ния. На том самом неф­те­на­лив­ном тан­ке­ре тру­дит­ся. Коро­че, раз­но­об­раз­но осу­ществ­ля­ют­ся, но, где бы ни осу­ществ­ля­лись, собра­лись. При­е­ха­ли, при­ле­те­ли… Жал­ко вот толь­ко, Витя Куроч­кин не при­шел. И боль­ше уже не при­дет. Нику­да и нико­гда.

Гос­по­ди, как же мы с ним мерз­ли той жут­кой зимой! На пло­ща­ди Рево­лю­ции пере­сек­лись. Сто­им, тря­сем­ся от холо­да, но не можем никак раз­бе­жать­ся – Витя рас­ска­зы­ва­ет и рас­ска­зы­ва­ет, какой театр он дела­ет в Тольят­ти, и зовет меня к себе, смеш­но ска­зать, артист­кой. «При­ез­жай, – гово­рит. – Берд­ни­ков уже с нами».

И я при­е­ха­ла на отчет­ные пока­зы. Это когда кри­ти­ки в театр съез­жа­ют­ся. У Вити было несколь­ко спек­так­лей. А я уже в «Ком­муне». И меня напра­ви­ли осве­щать. И такие это были хоро­шие спек­так­ли. Берд­ни­ков Фига­ро играл. И, конеч­но же, я нашла там Золо­ту­хи­на. А как ина­че.

Свет­ла­на Вну­ко­ва

Член Сою­за жур­на­ли­стов Рос­сии, «Золо­тое перо губер­нии».

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра», № 17 (105) за 2016 год