Дети войны

Пер­вая часть здесь

Что такое дети вой­ны? Вот вели­кий совет­ский шах­ма­тист – чем­пи­он Совет­ско­го Сою­за, чем­пи­он мира Миха­ил Таль. Зна­ме­ни­тая фигу­ра. Вун­дер­кинд. 36-го года, толь­ко на два года стар­ше меня. Вырос в Риге, в семье вра­ча. В 41‑м ему было 5 лет. И вдруг он про­пал. Был во дво­ре ребе­нок – и про­пал. Отец не пошел ни на какую рабо­ту, он пошел искать ребен­ка. Ходит по Риге, ищет. Вот был во дво­ре, играл в песоч­ке. Где он? Спра­ши­ва­ет всех, потом бежит до цен­траль­ной пло­ща­ди, где теле­граф­ное агент­ство Лат­вии. Там тол­па людей. Он вры­ва­ет­ся в эту тол­пу. Может быть, ребе­нок там, может быть, с ним что-то слу­чи­лось. И видит: он там, сто­ит перед огром­ной кар­той с огром­ной указ­кой и пока­зы­ва­ет всей Риге сего­дняш­нее ноч­ное пере­дви­же­ние войск. Информ­бю­ро толь­ко что сооб­щи­ло об этом голо­сом вели­ко­го Леви­та­на. Запом­нил. Он вун­дер­кинд, кото­рый не пута­ет ниче­го. Фрон­ты назы­ва­ет пра­виль­но, погиб­ших назы­ва­ет пра­виль­но, отсту­пив­ших. Это все делал Миха­ил Таль – ребе­нок вой­ны.

Фильм «Два бой­ца». Там два глав­ных героя. Марк Бер­нес и Борис Андре­ев. Они попа­ли в бло­кад­ный Ленин­град, а там воз­душ­ная тре­во­га. Все – в бом­бо­убе­жи­ще, и они – в бом­бо­убе­жи­ще. Они в фор­ме. Бит­ком наби­тое бом­бо­убе­жи­ще. Это­го я не забу­ду нико­гда – я фильм тогда и видел. Там к ним под­хо­дит малень­кая девоч­ка. Ей года четы­ре. И она их спра­ши­ва­ет: как там, на фрон­те? Спра­ши­ва­ет и тре­бу­ет отве­та. И они пони­ма­ют, что их спра­ши­ва­ет взрос­лый ребе­нок и надо чет­ко и понят­но это­му ребен­ку отве­тить, пото­му что тот хоро­шо пони­ма­ет, о чем спра­ши­ва­ет. Пото­му что она взрос­лый, исстра­дав­ший­ся чело­век. Взрос­лый чело­век, толь­ко малень­кий. Вот что такое ребе­нок вой­ны.

Я потом пой­ду в шко­лу. 1 сен­тяб­ря в шко­лу № 66 на Фрун­зе. Там сей­час област­ная стан­ция юных тех­ни­ков. Я пой­ду туда в пер­вый класс. Нас 64 чело­ве­ка, детей 37 – 38 годов. Не всех в 37 – 38 аре­сто­ва­ли, не всех уби­ли. Мно­гие все-таки жили и рожа­ли детей. И вот нас 64 чело­ве­ка, мы по трое сидим за пар­той. И учи­тель­ни­ца не зна­ет, что с нами делать. Анто­ни­на Вене­дик­тов­на При­же­зев­ская. Поляч­ка. И вот мы сидим, она нас учит рус­ско­му язы­ку и гово­рит, что надо при­ду­мать обя­за­тель­но пред­ло­же­ние. Толь­ко так: под­ни­май­те руку. И все под­ни­ма­ют руку. Она гово­рит: «Сей­час все, кого ни спро­шу, все ска­жут: мама пошла на базар. Таких пред­ло­же­ний не надо. Думай­те как сле­ду­ет». И она спра­ши­ва­ет меня. А я ей гово­рю: «Тан­кист стре­ля­ет из тан­ка». Хоро­шо, гово­рит она. Ребе­нок вой­ны. Вот что это такое.

***

А потом, в 1950 году, отлич­ни­ком я не был, но меня отпра­ви­ли в крым­ский «Артек». Все гово­рят, что там одни отлич­ни­ки. Ерун­да, там не одни отлич­ни­ки. Вот у меня была чет­вер­ка по мате­ма­ти­ке. Там были дети раз­но­го воз­рас­та, в одном отря­де. И был один высо­кий парень. Ему было, гово­рят, 16, но мы были с ним в одном отря­де. Над ним все сме­я­лись. Пото­му что он заи­кал­ся и был очень высо­ким. Один маль­чиш­ка за ним бегал и кри­чал: «Эй ты, антен­на». А тот, заи­ка­ясь, ему гово­рил: «М‑м-мол­чи, от зем­ли не вид­но». Одна­жды я ним раз­го­во­рил­ся. Он мне ска­зал, что в вой­ну не учил­ся. Он жил на Укра­ине, в горо­де Сумы. И как нем­цы насту­па­ли, пом­нил хоро­шо.

4 мил­ли­о­на в плен взя­ли в 41 – 42 годах. Это я потом узнал. 4 мил­ли­о­на! Пусть запом­нят эту циф­ру. До сих пор мы не зна­ем, сколь­ко погиб­ло. Ста­лин ска­зал 20, потом 28, теперь 30. Они всё под­счи­ты­ва­ют. А я в сотый раз повто­ряю: вой­на не кон­чи­лась. Мы не зна­ем до сих пор, сколь­ко погиб­ло. Всех не похо­ро­ни­ли.

И вдруг он гово­рит мне: «Сна­ча­ла немец был хоро­ший. Кото­рый был в нашей хате. Он меня хоро­шо кор­мил. Нас хоро­шо кор­мил. У него были хоро­шие кон­сер­вы. Он хоро­шо отно­сил­ся к маме. Отно­сил­ся хоро­шо ко мне. И все вре­мя гово­рил, этот немец, все вре­мя повто­рял, что он в войне не вино­ват. А потом он ушел. Ушел даль­ше, пото­му что нем­цы насту­па­ли. И при­шел дру­гой немец – офи­цер. Он кор­мил меня вме­сте со сво­ей овчар­кой. На полу. Маму бил плет­кой». Вот что такое вой­на.

Почи­тай­те, почи­тай­те чело­ве­ка по фами­лии Аста­фьев. Он подроб­но рас­ска­зы­ва­ет прав­ду о войне. Василь Быков рас­ска­зы­ва­ет прав­ду о войне. Ста­ра­ет­ся рас­ска­зать в сво­их пове­стях, в сво­их про­из­ве­де­ни­ях. Они пони­ма­ли, что такое вой­на.

***

Кон­чи­лась вой­на. Вот недав­но, бук­валь­но несколь­ко лет назад, я про­во­жал – она уез­жа­ла в Вол­го­град, на роди­ну – Надеж­ду Алек­сан­дров­ну Любуш­ки­ну. Она про­шла вой­ну мед­сест­рой, жила на Самар­ской пло­ща­ди. Зво­нит мне: «Уез­жаю. У меня там млад­шая сест­ра, она сошла с ума. И маме с ней очень тяже­ло. Пони­ма­е­те, я‑то ушла на фронт. А там – Ста­лин­град. Сест­ра была ребен­ком. Там нико­го не было, кро­ме ста­ри­ков и детей. Все осталь­ные погиб­ли».

Гиб­ли сна­ча­ла те, кто с 23-го года. Из 10 чело­век 8 погиб­ли. Зоя Кос­мо­де­мьян­ская 23 года рож­де­ния. Их после шко­лы забра­ли пер­вы­ми, они все и погиб­ли. «В Ста­лин­гра­де бом­бо­убе­жи­ще, а что там было, кро­ме бом­бо­убе­жи­ща? Там, кро­ме огня и бом­бе­жек, ниче­го не было. Все, кто живы, все бежа­ли в бом­бо­убе­жи­ще. Там обя­за­тель­но надо было быть со сво­им сверт­ком. Со сво­им мешоч­ком, где самое глав­ное. Ведь неиз­вест­но, насколь­ко ты ухо­дишь, вер­нешь­ся ли ты отту­да. У каж­до­го – мешо­чек. У детей свой – малень­кий. Борис Алек­сан­дро­вич, она до сих пор кри­чит: «Берем мешок и ухо­дим!».

Она до сих пор кри­чит. Она ста­ру­ха. Она по вре­ме­нам кри­чит сво­ей мате­ри: берем мешок и ухо­дим! Раз­ве кон­чи­лась вой­на? Вот что такое – страш­ное эхо вой­ны. Вот что такое – цена побе­ды.

***

Я все вре­мя к это­му воз­вра­ща­юсь. Все вре­мя все гово­рят, что 9 мая закон­чи­лась Вели­кая Оте­че­ствен­ная вой­на. Ниче­го подоб­но­го. Я вам ска­жу, когда закон­чи­лась вой­на. Я одним из пер­вых узнал, когда закон­чи­лась Вели­кая Оте­че­ствен­ная вой­на. Я один из пер­вых в нашей стране узнал, что вой­на кон­чи­лась 8 мая.

Я был в дет­ском саду. 8 мая 1945 года. Пого­да очень хоро­шая. Обед. И вдруг откры­ва­ет­ся дверь, и нянеч­ка несет огром­ную кастрю­лю с супом. Она еле пере­дви­га­ет­ся, но не толь­ко пото­му, что кастрю­ля с супом очень тяже­лая. Сей­час мы узна­ем, поче­му она еле идет и с гро­хо­том ста­вит на спе­ци­аль­но при­го­тов­лен­ный для этой кастрюли стол. С гро­хо­том ста­вит эту кастрю­лю и гово­рит: «Кон­чи­лась вой­на». Я не могу пере­дать, как нача­ли кри­чать мы. Ведь нам же нужен вело­си­пед. Мы же не сомне­ва­лись, что она кон­чит­ся, эта вой­на. Нянеч­ка гово­рит: побе­да. Все ее спра­ши­ва­ют: отку­да ты зна­ешь. Она отве­ча­ет: «Сей­час откры­лась дверь, и в сад вошел воен­ный. Он, види­мо, из гос­пи­та­ля, и он ска­зал, что вой­на кон­чи­лась».

Нас всех быст­ро рас­пи­ха­ли по кро­ва­тям. Вос­пи­та­те­лям было не до нас. Они ора­ли и пла­ка­ли. Кон­чи­лась вой­на! Мы зна­ли, зна­ли, что идет дело к побе­де. Мы зна­ли про успе­хи. Но мы-то были уве­ре­ны и в 41‑м, что вой­на кон­чит­ся побе­дой. Кон­чи­лось дело тем, что, нако­нец, кон­чил­ся так назы­ва­е­мый мерт­вый час, и за мной при­шла мама. Она спра­ши­ва­ет, как дела. Я гово­рю: «Мама, вой­на кон­чи­лась, побе­да. Папа дома?» Она меня спра­ши­ва­ет, кто ска­зал. Я ей рас­ска­зы­ваю: «Нам в саду ска­за­ли, воен­ный при­хо­дил».

А в 6 часов утра мама будит: слу­шай­те. Радио рабо­та­ло хоро­шо. И голо­сом леген­дар­но­го Леви­та­на: «Побе­да!». Он объ­явил: побе­да. Бабуш­ка радо­ва­лась и пла­ка­ла. Мы были с моим бра­том Яшей спо­кой­ны. Мы в этом не сомне­ва­лись. Я гово­рю маме: ну я же тебе вче­ра ска­зал, что кон­чи­лась вой­на. А Яша сто­ит в пере­ши­той длин­ной рубаш­ке до пола. Мама ему: побе­да. А он: где вело­си­пед? Надо кон­крет­но инте­ре­со­вать­ся делом. Надо делом зани­мать­ся. Уже вело­си­пед дол­жен быть.

А потом мама ушла. Они все побе­жа­ли на цен­траль­ный теле­граф, на Крас­но­ар­мей­скую. Все бежа­ли и пла­ка­ли. Все сме­я­лись, пла­ка­ли, обни­ма­лись, цело­ва­лись. Я нико­гда не видел столь­ко улы­бок, столь­ко кри­ков, столь­ко поце­лу­ев. И столь­ко слез. Празд­ник со сле­за­ми на гла­зах. Все потом шли по Льва Тол­сто­го. На вок­зал. Поез­да идут. Может быть, при­едут. Может быть, вер­нут­ся. Нет, еще никто не вер­нул­ся. Вер­ну­лись потом. Потом побе­ди­те­ли вер­ну­лись. Те, кто уце­лел в этой страш­ной войне. Кто уце­лел, те вер­ну­лись. И встре­ча­ли, и встре­ча­ли эти поез­да…

***

В дет­ской поли­кли­ни­ке, где рабо­та­ла мама, рабо­та­ла мед­сест­ра. Дора Сте­па­нов­на. Она про­шла всю вой­ну. И вдруг мама гово­рит мне, уже взрос­ло­му: «Дора пла­чет». Было 45-летие Побе­ды, а ей путев­ку не дали как участ­ни­це вой­ны. Она опоз­да­ла до тако­го-то там чис­ла. Я гово­рю: «Да нет, я сей­час пой­ду и при­не­су эту путев­ку. Сколь­ко сей­час вре­ме­ни? Пол­пя­то­го?».

И я пошел в мед­сан­тр­уд в обл­сов­проф. Я туда при­шел, они соби­ра­ют­ся ухо­дить. Я им не гово­рю про сту­дию кино­хро­ни­ки – мне неко­гда. Я гово­рю: «К вам сюда при­хо­ди­ла мед­сест­ра, вы ей отка­за­ли в путев­ке. Оста­но­ви­тесь на секун­ду – поче­му?» Спра­ши­ва­ют: «А поче­му она не при­шла до 26 апре­ля?» А у нее умер муж, она его хоро­ни­ла. «Где она была до 26-го? На войне!» Гово­рю я им. Она была на войне. Задер­жа­лась.

Как они засу­е­ти­лись, выва­ли­ли мне кучу путе­вок. Пусть при­дет, когда захо­чет. Когда смо­жет, тогда и при­дет. Какая вой­на? Когда она кон­чит­ся? Я маме ска­зал: «Иди, ска­жи Доре, пусть идет. В любое вре­мя и на выбор, на выбор». Я с ней был на «ты», пото­му что я в дет­ской поли­кли­ни­ке вырос. Мы все вре­мя туда бега­ли. Она уже ста­ру­ха, а я ее все Дорой назы­ваю.

Они были напу­га­ны тем, что я им ска­зал. Я кри­чал. Но они меня поня­ли. Вот что такое вой­на. Раз­ве она кон­чи­лась?

***

Вот сей­час всем будут давать подар­ки. Всем участ­ни­кам вой­ны. Я все вре­мя прий­ти в себя не могу от этих подар­ков. Кому вы буде­те давать подар­ки? Кому? Хочу я, ребе­нок вой­ны, спро­сить. Кому? Их нет, их нет нико­го. Где вы были в 45‑м? В 46 году, когда они были живы? Сего­дня кому? Подой­ди­те к Веч­но­му огню – погля­ди­те. Там напи­са­но: куй­бы­шев­цы – участ­ни­ки Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны, герои Совет­ско­го Сою­за. Там 203 фами­лии. Где они? Они умер­ли. Один живой. Один! Один остал­ся. Его фами­лия Чудай­кин. Он с 43-го года на войне. Поче­му с 43-го? Он моло­дой. Ему все­го 90 лет. Все­го 90! И по радио сооб­щи­ли, что он едет на Парад Побе­ды. Они ему дадут полю­бо­вать­ся пара­дом в Москве. Нет, Крас­ная пло­щадь, конеч­но, не может вме­сить всех. Всех при­е­хав­ших. Он с женой туда едет. Он один остал­ся. Где 203 чело­ве­ка? Где? Поче­му им не было воз­да­но в 45‑м?

А что было сде­ла­но? Отме­ни­ли День Побе­ды. Три года все­го 9 мая были празд­ни­ком. Иосиф Вис­са­ри­о­но­вич Ста­лин отме­нил. Он сам все отме­нял, он сам все назна­чал. И вер­ну­ли толь­ко в 1965 году, толь­ко к 20-летию Побе­ды. Огром­ны­ми уси­ли­я­ми. Сот­ня­ми просьб. Вся Евро­па отме­ча­ла День Побе­ды. Отме­ча­ла конец фашиз­му. А мы рабо­та­ли. Нам самое дело было – пой­ти и пора­бо­тать. Имен­но в этот день. С утра и до вече­ра. За мизер­ную зар­пла­ту. Так и пола­га­ет­ся у нас.

Была у нас пере­да­ча. «Подвиг». Ее вел Сер­гей Смир­нов. Тот самый Сер­гей Смир­нов, чей сын снял одну из луч­ших кар­тин о войне – «Бело­рус­ский вок­зал». Сер­гей Смир­нов про­шел всю вой­ну. Он рас­ска­зы­вал о геро­ях Брест­ской кре­по­сти; о том, как мы отсту­па­ли; о том, как живут те, кто про­шел вой­ну.

Он при­во­дил этих участ­ни­ков к себе на пере­да­чу. Сле­пых. Без­но­гих. И гово­рил, что живут в под­ва­ле, живут без квар­тир. Гово­рят, что у них 268‑я оче­редь на квар­ти­ру, а они про­шли от 22 июня по 9 мая. Всю вой­ну. И по 3 сен­тяб­ря тоже, пото­му что они вое­ва­ли в Япо­нии. Но квар­тир у них нет, лече­ния у них нет. Про­те­зов у них нет. Смир­нов гово­рил, и тре­бо­вал, и тре­бо­вал. Он ходил и ходил в ЦК Ком­пар­тии. Тре­бо­вал, что­бы этим людям дали квар­ти­ры. Его обви­ня­ли, гово­ри­ли, что он не име­ет пра­ва дик­то­вать нашей пар­тии и пра­ви­тель­ству. «Не не имею пра­ва, а обя­зан!» – кри­чал он. Он сту­чал­ся и сту­чал­ся во все кори­до­ры, во все две­ри. И тре­бо­вал, что­бы вер­ну­ли празд­ник 9 мая, что­бы обя­за­тель­но вер­ну­ли празд­ник.

***

Я хожу по горо­ду и все вре­мя все вспо­ми­наю. Вспо­ми­наю эти ули­цы, вспо­ми­наю мили­цей­ский мага­зин. Все вре­мя вспо­ми­наю, когда про­хо­жу по Самар­ской ули­це око­ло Тро­иц­ко­го рын­ка. Я знаю этот двор и тот дет­ский сад, где я 8 мая 1945 года узнал, что кон­чи­лась вой­на. Я все вре­мя хожу по это­му горо­ду. Мне тяже­ло ходить по это­му горо­ду. Город совсем дру­гой – огром­ный. Дру­гой город, кото­ро­му, сла­ва Богу, вер­ну­ли такое слав­ное имя – Сама­ра. Мне ниче­го не сто­ит вспом­нить свое дет­ство. Толь­ко чуточ­ку при­щурь гла­за. Вот и все.

Борис Кожин

Доку­мен­та­лист, член Сою­за кине­ма­то­гра­фи­стов Рос­сии.

Фото: Вла­ди­мир Каков­кин

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 9 за 2015 год